Николай Авенирович Шабунин – один из последних свидетелей и летописцев северной старины. Рассказывает Н.Вехов

Русский Север на рубеже XIX и XX вв. всё ещё оставался заброшенной окраиной Российской империи, словно отгороженной от неё стеной дремучих таёжных лесов, покрывавших большую часть территории от норвежской границы до Урала. Хотя от Москвы сюда уже протянулась нитка железной дороги, связавшей эту область страны с промышленно развитыми центрами, представления о ней у соотечественников тогда были ещё весьма поверхностны. Казалось бы, природная изоляция и слабое проникновение в регион достижений цивилизации из центральных губерний и обеих столиц должны были ещё надолго сохранить всю уникальность местных архитектуры, фольклора и образа жизни. Но своего рода нашествие цивилизации шло из-за рубежа — от северного соседа, Норвегии, с которой у жителей Русского Севера сложилась многовековая торговая традиция. Особенно это чувствовалось в столице Русского Севера — Архангельске, и крупных селениях — Кеми, Онеге, Сороке, Сумском Посаде, Шуерецком и др., откуда в Норвегию ходили сотни торговых судов и возвращались оттуда с самыми разнообразными европейскими товарами, которые пользовались большим спросом у поморов. Так или иначе, но патриархальная старина всё же ещё сохранялась в архангельской глубинке, а одним из последних свидетелей и летописцев её стал Николай Авенирович Шабунин (1866-1907).

portret

Н.А. Шабунин. Единственная сохранившаяся фотография. Начало 1900-х гг.

Николай Авенирович родился 6 апреля 1866 г. в одном из древнейших селений на Русском Севере — в деревне Юроме Мезенского уезда Архангельской губернии в семье деревенского священника, прослужившего к этому времени почти 50 лет в местных церквях.

Юрома, наши дни

Юрома, наши дни

О детских годах и юношестве Шабунина ничего не известно, кроме того, что он обучался в Архангельском духовном училище и уже тогда занялся писанием икон, чему посвящал каникулярное время, находясь в Юроме. Видимо, не без влияния отца, разглядевшего в сыне талант, Николай решил выучиться на художника, и в 1880-ых г. Шабунин выехал в Санкт-Петербург. Его первое путешествие в российскую столицу, было сродни тому, что совершил в своё время светило отечественной науки М.В. Ломоносов. Вот что он писал по этому поводу: «Двадцать лет тому назад, как я покинул её (свою родину – Мезенский уезд. – Н. Вехов), впервые пробираясь в С.-Петербург самым первобытным способом, т.е. на оленях и собаках по своему краю, а далее уже на лошадях. Всё пространство в тысячи две с половиною вёрст я проехал в то время приблизительно дней в сорок» (1).

Его путь к творчеству был нелегким и долгим. В 1886 г. Николай Шабунин поступил вольнослушателем в Школу поощрения художеств, а затем — в Петербургскую Академию художеств, в класс И.Е. Репина. Талант мезенца и его усердие в учёбе не остались без внимания. Так, в 1894 г. он отмечен двумя поощрительными медалями, а в 1899 г. за картину «В ожидании» получил звание классного художника первой степени.

Личность Шабунина до сих пор практически не познана, отзывов современников о нём очень мало. Ведь при жизни Н.А. Шабунин всё время оставался в «тени». Сейчас достоверно известно, что перед своими коллегами он всего-навсего один раз выступил с докладом «Северный край и его жизнь», сделанном на XI-м очередном общем собрании Императорского Санкт-Петербургского общества архитекторов, состоявшемся 17 января 1906 г. под председательством В.В. Эвальда. В своём сообщении художник рассказал собравшимся о результатах своей поездки в 1903-1904 г. на север Архангельской губернии (2). В марте того же года журнале «Зодчий» появилась такая информация: «На XI-м заседании по поводу доклада художника Николая Авенировича Шабунина было выражено понимание, дабы в следующие свои экскурсии на север России художник обратил внимание на архитектурные детали построек. Ныне г. Шабунин, отправляясь в новую поездку, обратился в о-во архитекторов с заявлением, в котором он выражает полную готовность выполнить возложенное на него поручение. Подобную же поездку предполагает сделать и г. Плотников.

zodchy_1zodchy_2zodchy_3

 

 

 

 

 

 

 

Статья Н.Шабунина “Древние церкви по реке Мезени”. Журнал “Зодчий”, 1906 г., №10, стр.91; №11,стр. 97-98

Намеченная Николаем Авенировичем Шабуниным экскурсия обнимает Мезенский край и другие районы, лежащие к NO Архангельска и продолжится около 5 месяцев; при этом значительную часть пути (около 2250 верст) придется совершить на оленях и лошадях. Кроме доброго желания, необходимы некоторые, хотя бы и скромные средства на расходы по поездке и на приобретение предметов домашнего и церковного обихода. Поэтому г. Шабунин просит о-во о материальном воспособлении на эти надобности. Признавая просьбу г. Шабунина заслуживающей внимания и рассчитывая, что подобные поручения могут оживить деятельность общества, правление полагают выдать г.г. Шабунину и Плотникову по 150 р., образовав небольшую комиссию для составления более определенной программы деталей, на которые следует художнику обратить преимущественное внимание. Соображения это предложенные правление утвердило, а также наметило в состав такой комиссии А.И. фон-Гогена, С.В. Покровского и А.В. Щусева» (3). Так что коллеги «по цеху» по возможности всё-таки помогали Н.А. Шабунину в его благих начинаниях.

Помимо этого, известен также некролог академика архитектуры Никодима Павловича Кондакова, видимо, близко знакомого с Шабуниным. Здесь приведены трогательные слова о покойном, которые, в общем-то, и являются единственной достоверной характеристикой художника. «Николай Авенирович Шабунин был тихий, непритязательный, в глубоком смысле «симпатичный», чисто-русский человек. Он был серьезный труженик прекрасный живописец, наделенный струей художественного творчества, родником высоких мотивов. Русское искусство потеряло в нем едва начавшего слагаться творца, а русская жизнь искреннего, скромного, но настойчивого деятеля, который в избранной им среде мог получить большое значение» (4).

picМногое в его жизни остаётся по-настоящему загадочным. Например, непонятно, почему он вдруг внезапно свернул свои исследования на Севере: «По некоторым причинам и обстоятельствам я должен был приостановить свои занятия в нашем крае и отправиться в Петербург, ограничившись пока для общего ознакомления набросками, фотографическими снимками по части церковных построек и утвари, жилищ, типов и этнографических особенностей, да собрав коллекцию предметов по этнографии, главным образом, костюмов древне-московского и новгородского характера – парчу, штоф, шёлк» (5).

И уж совсем загадочна, даже граничит с мистикой, смерть художника и путешественника. Долгое время официально считалось, что во время своей последней поездки, в 1906 г. он простудился и умер. Этот тезис весьма спорен, поскольку Николай Авенирович всегда экипировался достаточно надёжно, пользуясь опытом своих прежних лет жизни в Мезенском уезде, советами промысловиков-зверобоев и самоедов, с которыми он несколько последних лет много общался и фактически жил среди них. В январе 1906 г. Шабунин посетил одно из нескольких священных для самоедов (ненцев) мест на Русском Севере — Козьмин перелесок (6) в нескольких десятках километров к северу от г. Мезени. Как пишет мезенский краевед Н.А. Окладников, «В начале XX века святилище Козьмин перелесок было подвергнуто новому разорению (7). На сей раз это совершил сын мезенского священника художник Николай Авенирович Шабунин, приезжавший в город Мезень на побывку из Санкт-Петербурга. «Он собрал всех божков, некоторые более сохранившиеся предметы и вещи, даже те, которые вросли в дерево и которые, во избежании порчи, пришлось отделить вместе с кусками дерева, и все собранное, около 3-х возов отправил в Петербург на имя одного из известных археологов». Спустя год после разорения рощи (27 февраля 1907 г.) Шабунин умер, и ненцы связали его смерть с местью своих богов за учиненное им поругание их святилищ» (8) (Замечу, что такая же загадочная смерть оборвала жизнь известного отечественного археолога проф. Л.П. Хлобыстина (1931-1988), несколько последних лет своей жизни занимавшегося раскопками святилищ о. Вайгач («местожительство» главных самоедских богов, и Югорского полуострова. Возможна аналогия с учёными, раскопавшими в своё время и мумии египетских пирамид. Такое утверждение – это отнюдь не фантазии всякого рода уфологов и любителей непознанного. Влияние скрытой в самоедских капищах энергии ныне признаётся даже учёными-марксистами. Н.Вехов)

suvorov_1

Н.Шабунин. Портрет А.В. Суворова. 1900 г.

Творчество Шабунина-раннего — это увлечение личностью А.В. Суворова. Интерес к суворовской теме у Николая Авенировича не был случайным. В конце XIX столетия в Петербурге при поддержке государства и на народные пожертвования к 100-летию со дня смерти полководца создавался мемориальный музей. Художник принял активнейшее участие в этой всенародной патриотической акции: неоднократно посещал суворовские места в Новгородской губернии, писал этюды здешних окрестностей и портреты крестьян. В результате получилась серия картин из цикла «Жизнь А.В. Суворова в Кончанском» – «Вид усадьбы Суворова в селе Кончанском», «Суворов беседует с крестьянами в селе Кончанском», «Суворов рассказывает крестьянам о своих былых походах», «Отъезд А.В. Суворова в Итало-Швейцарский поход», «Отъезд Суворова из села Кончанского в 1799 году», др.

pic_6

Н.Шабунин. Отъезд А.В. Суворова из села Кончанского в поход 1799 года

pic_3

Н.Шабунин. Суворов разговаривает с крестьянами о своей службе

Позже, по картине «Отъезд А.В. Суворова в Итало-Швейцарский поход» скульптором М.И. Зощенко было создано мозаичное панно, украсившее фасад музея полководца.

Мозаичное панно (автор М.И Зощенко), выполненное по картине М.А. Шабунина для оформления музея А.В. Суворова в Петербурге

Мозаичное панно (автор М.И Зощенко), выполненное по картине М.А. Шабунина для оформления музея А.В. Суворова в Петербурге

На торжественном открытии музея Шабунин был представлен лично императору Николаю II, что в те времена почиталось повыше любого ордена. За эту картину Николай Авенирович был награжден орденом Станислава 3-й степени и медалью на Всемирной выставке.

Фрагмент мозаичного панно (автор М.И Зощенко), выполненного по картине М.А. Шабунина (фамилии автора картины и автора панно указаны в правом углу) для оформления музея А.В. Суворова в Петербурге

Фрагмент мозаичного панно (автор М.И Зощенко), выполненного по картине М.А. Шабунина (фамилии автора картины и автора панно указаны в правом углу) для оформления музея А.В. Суворова в Петербурге

Кисти Н.А. Шабунина принадлежит и один из известных портретов А.В. Суворова, художнику удалось отобразить человечность и простоту полководца, его народный юмор. На портрете прежде всего поражают глаза Александра Васильевича, каким его знали по сохранившимся письмам и приказам, по легендам и песням.

Н.Шабунин. Портрет императора Николая II. 1904 г.

Н.Шабунин. Портрет императора Николая II. 1904 г.

Тогда ещё молодой император Николай II, которому понравилась манера письма художника, обратился к нему с просьбой написать портрет императора, что Шабунин и исполнил, создав один из многочисленных портретов монаршей особы в полный рост.

***

Но главным творческим увлечением Н.А. Шабунина был Русский Север, Архангельская губерния.
После окончания Академии художеств, он начал ежегодные путешествия в Мезенский уезд, в свои родные места. Одну из главных причин, почему же почти через 20 лет Николай Авенирович обратил внимание на свою родину и стал посещать с детства знакомые места, он обозначил в своей книге так:
«По совету некоторых поделиться своими наблюдениями и впечатлениями, полученными мною во время этих поездок, я решил изложить всё так, как умею, и за некрасноречивость описания – не взыщите. Постараюсь сообщить о том, что меня там занимало, главным образом в отношении перемен, происшедших за последние 20 лет» (9).

Н.А. Шабунин одним из первых, если не первый, заметил, что на Русском Севере начался необратимый процесс разрушения веками просуществовавшей своеобразной культуры заселившихся сюда несколько столетий назад русских, о чём он рассказал в Обществе архитекторов: «<…> С глубоким сожалением докладчик указал на сознательное пренебрежение со стороны жителей чисто местной, непосредственной стариной, что бросается в глаза в одежде, характере песен и обычаях. Но в наиболее отдаленных углах среди обитателей маленьких деревушек, разделенными многоверстными пространствами, по берегам небольших рек, в лесах, еще можно наблюдать настоящих детей природы, живущих в своих деревнях безысходно и безвыездно и не подозревающих про существование людей иного склада» (10). Именно такие глухие «углы» Архангельской губернии, где ещё жили по старинке, хотел посетить художник, для чего просил денег у Общества архитекторов. «Много тут ещё непочатых глухих углов с симптомами первобытного духа русской жизни, памятники которого, как, например, постройки, разные предметы церковного обихода, во множестве еще можно найти по глухим углам, часто забытые и заброшенные. В некоторые из этих глухих мест можно пробраться только летом водою, а в некоторые – только зимою на оленях. Там немало сокрыто различных документов далёкого исторического прошлого. Там, на краю света, остановилось, ибо дальше некуда было идти, историческое прошлое древней Москвы и великого Новгорода. То – моя родина» (11).

Сравнить прошлое с настоящим – вот какую грандиозную задачу поставил Н.А. Шабунин перед своими исследованиями. Из этих путешествий он привозил в Санкт-Петербург большое количество документальных свидетельств самобытности русского и самоедского населения северного края — этнографических коллекций, записей обрядов и песен, коллекции одежды и домашней утвари, множество фотографий; помимо этого он привозил «целые горы» графических работ — картин, набросков и эскизов, этюдов. В коротком некрологе по поводу кончины Н.А. Шабунина академик Н. Кондаков в 1908 г. писал: «Шабунин беззаветно любил свой угрюмый край, ежегодно туда возвращался, и, приезжая в Петербург, привозил целую выставку этюдов, больших рисунков с любопытными эскизами деревянных церквей, погребенных под снегом кладбищ, необыкновенно декоративных этюдов и набросков своеобразной жизни, обычаев и обрядов северных инородцев» (12). Известно, что только в 1905 г. он привёз в Этнографический музей Санкт-Петербурга три коллекции – 129 снимков, 54 предмета женской одежды и украшений и 33 предмета церковной одежды. Увы, многое из того, что было привезено, оказалось утраченным или пришло в абсолютную негодность, а сохранившаяся часть, если всё-таки она где-то существует, требует реставрации.

Для путешествий по Мезенскому уезду, уже фактически являющемуся приполярной областью Русского Севера, да ещё нередко по безлюдным просторам, в зимнее время и полярную ночь нужно было иметь достаточно много человеческого мужества, выдержки и опыта. Вот, как Николай Авенирович пишет по этому поводу: «Сильный мороз, заставший путника в не соответствующем костюме, губит его на смерть. Одежда в эти морозы состоит вся из двойных оленьих шкур, т.е. шерстью внутрь и наружу. Одевается сначала «малица» шерстью к телу, а поверх «совик» с головою, шерсть к наружи, так же и обувь двойная «липты», а наверх «пимы»; ещё в виде галош невысокие мохнатые «торобы» (13) . <…>  Мне, бывало, не раз так приходилось одеваться, и даже в таком костюме мне пришлось ехать до самого Петербурга; то было двадцать лет тому назад, когда я впервые пробирался в столицу. С превеликим удовольствием я одевался в самоедские одеяния, и в последнюю бытность на севере, выходя на этюд. В пимах легко как в чулках и тепло, а на пальто одетый совик с головою мало стесняет писать, но зато уж безусловно тепло и не дует (и решительно всё равно какая погода), расхаживаешь себе по холмистым местам» (14).

Крестьянин в нарядной малице

Крестьянин в нарядной малице. Здесь и далее фотографии Н.Шабунина, сделанные им в Мезенскоим уезде Архангельской губернии.

Экипировка зверобоев. Они одеты в «совики», на ногах высокие сапоги – бахилы. На голове меховые шапки с небольшими ушами. На совики надеты светлые маскировочные рубахи из полотна светлого цвета для маскировки на местности, чтобы можно было подкрасться к лежащим на льдинах зверям

Экипировка зверобоев. Они одеты в «совики», на ногах высокие сапоги – бахилы. На голове меховые шапки с небольшими ушами. На совики надеты светлые маскировочные рубахи из полотна светлого цвета для маскировки на местности, чтобы можно было подкрасться к лежащим на льдинах зверям.

Картина условий зимних путешествия Н.А. Шабунина была бы неполной ещё без двух фрагментов из его книги: «Лошадь часто останавливается, задыхаясь от сильного обледенения её ноздрей: тогда лёд этот тотчас отнимается. Птицы с полёта падают мёртвыми» (15), и «На обратном пути меня застала зима, ныне почему-то запоздалая, начинающаяся у нас по обыкновению в начале сентября. В юго-западном направлении от нас к городу Архангельску приходится проезжать на лошадях около шестьсот вёрст. Дорога эта не столь худа, как скучна и утомительна. Здесь под конец невольно хочется упомянуть о некоторой особенности зимнего пути. Покидая край, уже сразу начинаешь видеть убеждаться и более суток испытывать отдалённость и отрезанность нашего края от всей остальной части беспредельной России, то есть сразу же от левого берега реки Мезени въезжаешь в густой дремучий лес, и какой же это тоскливый путь, как вековая преграда просвета, которая тянется – по длине, что китайская стена, на всём протяжении Мезенско-Печёрского края, имея полосою от ста и до трёхсот вёрст ширины, а в том месте, пролегает дорога, шириною более ста вёрст. Не имеет она на своём пути даже не единого посёлка, кроме как через несколько вёрст маленькие домики почтово-земской станции и ветхие, тоже маленькие избушки, чуть ли не по крыши ушедшие в землю – то помещение для дневки этапа. Дорога эта сквозь дремучий лес называется «Тайбола», по которой мне ещё в детстве приходилось проезжать взад-вперёд много-много раз» (16).

Деревенский экипаж

Деревенский экипаж

В правой части снимка — сани со специальным съёмным укрытием для человека, в котором он полулежит на ходу, на дуге колокольчик. За ней грузовая конная упряжка (на дуге нет колокольчика). На таких упряжках перевозили добычу с промыслов (из точек промыслов к селениям) — рыбу, шкуры морского зверя и т.д., грузы между селениями, товары на ярмарки и обратно.

В правой части снимка — сани со специальным съёмным укрытием для человека, в котором он полулежит на ходу, на дуге колокольчик. За ней грузовая конная упряжка (на дуге нет колокольчика). На таких упряжках перевозили добычу с промыслов (из точек промыслов к селениям) — рыбу, шкуры морского зверя и т.д., грузы между селениями, товары на ярмарки и обратно.

Реальную карту поездок Шабунина сейчас с достоверностью представить себе невозможно. В его книге практически нет ни одного точного указания на посещение того или иного географического пункта. В одном месте он пишет: «Мне пришлось совершить поездку (в 1903-1904 г.) в область неприглядной, холодной окраины нашего отечества» (17). В другом же отмечает: «В настоящее же время этот долгий и томительный путь я совершил в каких-нибудь всего 8 – 9 дней. В трое с половиною суток я проехал до города Архангельска уже по железной дороге, а далее, по беспокойному Белому морю, на мурманских пароходах» (18). И словно продолжая: «От Архангельска же путь мой по морю продолжался в город Мезень; это – 500 вёрст по прямому назначению к северу. Как выше я сообщил, по северной части Мезенского уезда проходит полярный круг. Эту границу полярной страны мне пришлось проезжать в тёмную осеннюю ночь, во время которой крайне живописно играло северное сияние, освещая пароход своими лучами фосфорического света. Картина великолепная» (19). Забирался он и совсем уж далеко на север, к самому берегу Северного Ледовитого океана: «В виду исключительных климатических условий этого края, он уезжает туда еще весной, пользуясь санным путем, на лошадях и оленях, чтобы побывать в тех местах, куда можно проехать только зимой, как, например, в Канинскую и Малоземельскую тундры» (20). О тех местах, где он бывал можно догадаться только по сюжетам и географии его фотографий.

Лишь единожды Н.А. Шабунин как бы «проговорился», сообщая, что всё-таки имел план многолетних поездок, может быть, конечно, и составленный, но всегда державшийся у него лишь в уме, о нём он никогда и никому не упоминал. Видимо, такую же «тайну» представляет и его путевой дневник: «Проезжая по северному краю, я составил дневник, в котором отмечалось, где что находится и что меня занимало и поражало. Выяснил и определил маршрут по разным направлениям края, где и когда следует побывать, когда я выеду в следующий раз на окраины севера, где есть над чем много поработать с большим интересом» (21). Где всё это сейчас – и дневники, и записи, и планы? Увы, неизвестно. Судя по пространным описаниям Н.А. Шабунина, за те несколько лет, что он путешествовал по Мезенскому уезду, ему удалось побывать и на побережье Белого моря, где мезенские жители ведут морской рыбный и зверобойный промыслы, и в глубине уезда, там, где распространены в основном лесной промысел (выжигание древесного угля, плетение туесов из бересты и др.), сельское хозяйство (животноводство, хлебопашество, заготовка сена, др.). Ездил он знакомиться с самоедами и русскими, занимающимися оленеводством и промыслами в Канинской и Малоземельской тундрах.

Зверобои на ночной стоянке у лодки – семерика. Лодка сверху покрыта парусиной - «буйном», от непогоды, по краям они крепятся вёслами и баграми, выполняющими роль. оттяжек и грузов, один угол поднят для вентиляции. На треноге подвешен котелок, в котором варится похлёбка.

Зверобои на ночной стоянке у лодки – семерика. Лодка сверху покрыта парусиной – «буйном», от непогоды, по краям они крепятся вёслами и баграми, выполняющими роль. оттяжек и грузов, один угол поднят для вентиляции. На треноге подвешен котелок, в котором варится похлёбка.

6

Косари на отдыхе

7

Точка косы-горбуши

Главным итогом нескольких поездок Н.А. Шабунина по Архангельской губернии стала публикация книги и пяти альбомов фотографий (22). Изданные альбомы «обезличены», в них нет названий, только общее наименование – «Шабунин Н.А. Путешествие на Север». Но все они, несмотря на это, уникальны тем, что каждый из них посвящён какой-либо одной тематике. Так, первый альбом можно условно назвать «Лица и типы жителей Мезенского уезда», второй – «Занятия жителей Мезенского уезда», третий – «Храмы и часовни Мезенского уезда», четвертый в основном посвящён родной Н.А. Шабунину деревне Юроме, а пятый – «Промысловая деятельность жителей Мезенского уезда». /Все альбомы с фотографиями Н.А. Шабунина можно посмотреть здесь. А.Горяшко/.
Уникальность и непревзойденное значение третьего альбома, например, посвящённого церквям и часовням, в том, что часть из того, что запечатлел на своих фотографиях Николай Авенирович в 1930-х годах, исчезла, а другие объекты были сильно изменены. Часть фотографий первого и второго альбомов демонстрирует нам ныне утраченные народные промыслы – например, деревенское ткачество и выжигание древесного угля, украшения и народные костюмы деревенских жителей конца XIX – начала XX вв. В пятом же альбоме демонстрируются фотографии традиционных для мезенцев морских зверобойных промыслов и занятия оленеводством. До появления этих документальных свидетельств имелись только письменные описания мезенских промыслов, например, в книге С.В. Максимова «Год на севере», которые нередко трудно было представить без наглядной «картинки».

Одно из главных достоинств пяти альбомов Н.А. Шабунина, сделанных им там, где побывал художник-путешественник, – уникальная достоверность и непревзойдённое значение этих фотодокументов для познания образа жизни архангельской глубинки. Ведь до появления фотографий Н.А. Шабунина было известно не более одного-двух десятков гравюр, рисунков других авторов, описывающих жизнь архангельской деревни и кочующих из издания в издание вплоть до нашего времени. Мне удалось обнаружить лишь один-единственный снимок Н.А. Шабунина 1905 г., использованный в печати (23) – в работе была использована фотография Иовской церкви 1794 г., находящейся в Ужщельской пустыни. Другие же сделанные Николаем Авенировичем фотографии не использовались совсем. Причины последнего непонятны, можно лишь предполагать: «забывчивость» о существовании нескольких сотен шабунинских фотографий обусловлена тем, что все они не были подписаны — не указаны отображённые сюжеты, сцены, места съёмок и даты. С шабунинских фотографий на читателя смотрят простые, спокойные лица жителей далёких мезенских деревень, занятых своим повседневным трудом. Вот это и запечатлел для потомков Николай Авенирович. С появлением его фотографий многое из описанного в литературе и касающегося быта промысловиков и их семей, жизни затерянных на просторах Архангельской губернии селений, обрело документальную составляющую.

Домашнее ткачество. Женщина у окна за домашним ткацким станком

Домашнее ткачество. Женщина у окна за домашним ткацким станком

Итак, вместе с Н.А. Шабуниным постараемся проникнуть в мир жителей Мезенского уезда, его земляков. Многие подмеченные Николаем Авенировичем особенности занятий, религиозной жизни, культурных традиций и обрядов населения этой области Архангельской губернии дополняют ранее опубликованные впечатления от пребывания здесь писателей С.В. Максимова и К.К. Случевского (24), но отличаются тем, что Шабунин был родом отсюда, знал многое, что называется, изнутри, а его предшественники, при всём уважении к их произведениям, оказывались здесь только «гостями» и смогли познакомиться с Мезенским краем, лишь довольствуясь рассказами «первых встречных».

Вот, например, как Н.А. Шабунин описывал уездный город и его население в первые годы XX в. «Мезень-город расположился на невысоком, ровном и пустынном правом берегу реки Мезени; имеет, кажется, не более двух тысяч жителей. Уныл и непригляден наш городок, как и окружающая его мрачная, тоскливая природа, но особенно глубокое уныние испытывает человек, если вспомнить, сколько горя и томительной тоски испытали люди, сколько горьких слёз пролили они, принуждённые годы и годы коротать подневольно свою жизнь в этом людьми забытом крае; кажется, и без того-то уже наш город чувствуется безысходною тюрьма-тюрьмой, по навеваемой им жуткости на заезжего из глубины России человека, а между тем в нём, в этой тюрьме, есть всё-таки ещё и в буквальном смысле тюрьма для местных обитателей-грешников – особо провинившихся, так как их уже ссылать более некуда, ибо они уже и так на краю земли.

Городская тюрьма – почти совершенно обыкновенный, небольшой деревянный, добродушного вида, низменный довольно домик, и отличается главным образом своею оригинальною оградою, тыном из толстых брёвен чуть ли не выше самого дома; их верхние концы напоминают тщательно очищенные карандаши.

За этой тюрьмой не вдалеке расположилась на пустынной тундре ещё третья, но и последняя тюрьма. Это – преунылое православное кладбище. Ограда вокруг этого странного для нас кладбища была сделана от природы угрюмым самоедом, выразившим тем своё посильное внимание к просвещающему его человеку.

Очень и очень невелик наш бедный городок, так невелик, что не потребуется и двадцати минут, чтобы пройти по единственной его продольной улице, которая начинается маленьким низеньким домиком, стоящим на тундре, и кончается, как выше сказал, почти обыкновенным деревянным домом тюрьмы, и так же на тундре; а чтоб пройти поперечную улицу, то достаточно и пяти минут. Причём, проходя вдоль и поперёк города, можно иногда не встретить буквально ни души, хоть и посреди бела дня. Задворками своими город весь стоит на краю бесконечной, пустынной удручающей тундры, да и не только задворками, но есть домики, фасад которых приговорён созерцать ужасы унылой пустынности; и словно для горькой иронии, этот бедный фасад украшен интересным резным (симпатичным) балкончиком. Город Мезень не имеет ни единого каменного жилого строения, кроме низменного маленького зданьица – Государственного Казначейства. Имеются две церкви, и те обе деревянные, причём одна из них XVII века. От жизни в Мезени-городе, полной душу щемящей тишины, безмятежья и простоты, не бывавшему здесь человеку, покажется жутко, а за добродушных, чрезвычайно радушных обывателей его становится как-то обидно и крайне тоскливо. Интеллигенция, закинутая сюда «по воле судьбы», по временам облегчает чувство угнетённости положения иллюзиями будущего, призраками счастья. Некоторых же из них не беспокоят и эти чувства и мечты, настолько люди уже смирились со своей участью. Разве только шевельнёт сознание их бытия страшный визг и рёв разбушевавшегося снежного урагана. Вот уж где именно воистину «вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет как дитя»

Невелик сам по себе наш городок, но страшно велико, как я выше сказал, его земельное владение. Наибольшая часть его владения – тундра и леса. Обилие строевого леса вызвало устройство нескольких лесопильных заводов [два лесопильных завода, один на берегу Мезенской губы К. Русанова, один при устье р. Мезени братьев Ружниковых, и ещё завод или два на реке Печоре.], имеющих крупные сношения с англичанами, американцами, шведами и норвежцами. Затем своеобразно-красивые реки с красными берегами, луга и поля, засеваемые исключительно ячменём, очень редко рожью, так как она зачастую не успевает дойти. (Да и ячмень не на редкость побивается ранними морозами «утренниками» 10 – 15 градусов в августе месяце). Мешают зачастую морозы дойти и картофелю, капусте и редьке – иных овощей у нас и не знают» (25).

Специфику основных занятий жителей Мезенского края — морских зверобойных промыслов, Н.А. Шабунин нашёл мало изменившимися за несколько столетий, что, видимо, было связано с отсутствием у значительной части местного населения «свободных денег», их хватало только на более или менее безбедное существование (оно слыло в большинстве своём небогатым), и лишние деньги на приобретение различных заграничных новшеств для промыслов имели немногие, преимущественно, крупные хозяева. «Промышленники наши на зверей и птиц всё ещё предпочитают довольствоваться примитивными кремневыми самодельными ружьями.

Охотник с ружьём и рогатиной. Поверх совика на нём накинут «лузан» - накидка из грубого холста завязывающаяся сбоку. К поясу прикреплены ножны.

Охотник с ружьём и рогатиной. Поверх совика на нём накинут «лузан» – накидка из грубого холста завязывающаяся сбоку. К поясу прикреплены ножны.

Были случаи, когда наши промышленники от предложенных им усовершенствованных ружей отказывались, найдя их неудобными, по их сложности и дорогой цене, а главное потому, что патроны и другие хитрые принадлежности усовершенствованного ружья надо выписывать из Петербурга или Москвы. Для успеха в своей охоте северянин считает вполне достаточным иметь лишь порох и кусок свинца, из которого он на досуге искусно изготовляет свои меткие верные пули. На своих охотах эти промышленники игнорируют даже и обыкновенные фабричные спички, как боящиеся сырости; они, почти с такою же скоростью, достают огонь благодаря кремню, «труту» и «огниву». С таким первобытным оружием промышленники наши отважно выходят на добычу птиц, лесного зверя и в море на злого моржа, тюленя и белого медведя, и прекрасно справляются. В известный период зимнего времени к берегу Белого моря скапливаются тысячи промышленников для добычи морских зверей. Промыслы их производятся всё время на плавающих огромных льдинах, которые суточными течениями относит от материка в море и обратно. Промышленники моря настолько привыкли к плаванию на блуждающих льдинах, что, не смотря на то, что целыми сутками не видят земли, не придают этому значения и преспокойно гоняются за заморским зверем, ловят и ловко и весьма просто бьют его. Причём каждая группа промышленников имеет лодку на случай разрыва льдины. Были случаи, когда льдины с промышленниками выносило течением из пределов моря в океан и бесповоротно. Эти несчастные случаи обыкновенно бывают при сильных, неблагоприятных, продолжительных ветрах. По берегу моря в нескольких местах тянуться длинными рядами избушки промышленников, самого примитивного устройства (бревенчатых)» (26).

Зверобойная лодка – «семерик», малая артель которой состоит из семи человек – шесть на вёслах, один корме – он хозяин лодки, либо, если у хозяина несколько лодок, наёмный «юровщик». По льду при помощи лямок лодку тянут эти семь человек

Зверобойная лодка – «семерик», малая артель которой состоит из семи человек – шесть на вёслах, один корме – он хозяин лодки, либо, если у хозяина несколько лодок, наёмный «юровщик». По льду при помощи лямок лодку тянут эти семь человек

Территориально угодья мезенских промысловиков-зверобоев в основном располагались по берегам Белого моря — между Святым Носом и мысом Орловским, и далее от Горла Белого моря до Двинской губы. Тюлений промысел в Белом море был приурочен к апрелю-маю, а на Канине — к июню, когда здесь собиралось в иные годы по несколько сотен и даже тысяч человек. Обычно мезенские зверобои охотились в одних и тех же местах. Одной из таких точек в старину являлось урочище «Кеды», расположенное чуть западнее мыса Воронов на границе Зимнего и Абрамовского берегов. «Соображаясь со всеми обстоятельствами, мезенцы, то есть койдяне, щеляне, сёмецкие (из Сёмжи) и некоторые слобожане (из Мезени) три раза в год выходят артелями на эти промыслы, которые у них, смотря по времени и по способу ловли, носят следующие названия: 1) выволочный, или устинский, или загребной, и 2) на Кедах» (27). Многие стороны жизни и специфики промыслов мезенцев по берегам Белого моря хорошо описаны в уже упомянутой выше книге известного отечественного писателя второй половины XIX в. С. В. Максимова «Год на Севере».

Фотографии Николая Авенировича ценны для нас тем, что на них запечатлены сами промысловые становища, экипировка и внешний вид зверобоев, многое другое. До его публикаций мы имели лишь словесные описания многотрудной и опасной деятельности зверобоев на морских промыслах, а весьма редкие постановочные снимки, а с появлением шабунинских «фотодокументов» наши представления обрели конкретные и документальные свидетельства.

Группа зверобоев на берегу, на промысловой точке. Справа, «с палкой» - возможно, хозяин, нанявший артель, или юровщик — лицо, ответственное за ведение промысла. Несколько человек в укороченных малицах стоят, опершись спинами на борт карбаса, покрытого сверху для защиты их имущества и промыслового инвентаря полотном или рогожей. На борт карбаса положена связка шестов, которыми промысловики отталкиваются от льдин во время передвижения среди льдов или используют их для других нужд. На всех высокие сапоги – «ватары».

Группа зверобоев на берегу, на промысловой точке. Справа, «с палкой» – возможно, хозяин, нанявший артель, или юровщик — лицо, ответственное за ведение промысла. Несколько человек в укороченных малицах стоят, опершись спинами на борт карбаса, покрытого сверху для защиты их имущества и промыслового инвентаря полотном или рогожей. На борт карбаса положена связка шестов, которыми промысловики отталкиваются от льдин во время передвижения среди льдов или используют их для других нужд. На всех высокие сапоги – «ватары».

Большую же часть Мезенского края занимала область, известная как Помезенье — земли, лежащие по обоим берегам реки. «Река Мезень, красиво изгибаясь, имеет на всём своём протяжении приблизительно верст шестьсот, имея по обоим берегам то более или менее высокие красные утёсы, то луговые острова, перелески и рощи; от места до места, на значительном, однако, друг от друга расстоянии, встречаются деревни по обеим сторонам реки, иногда с красиво выступающим их древними деревянными храмами. За деревнями вспаханная холмистая земля, а за нею густые хвойные, дремучие леса, как бы уходящие с холма на холм, словно в бесконечную синюю даль, хотя, в сущности не так широка полоса этого девственного леса, за которою начинается уже тундра, а далее вечно плещущие волны Северного Ледовитого океана, до которого от реки Мезени по прямому направлению и всего-то будет верст полтораста» (28). Именно эта земля и являлась родиной Н.А. Шабунина, по которой он тосковал в Петербурге и которую нашёл сильно изменившейся со времени своего отъезда в столицу.

Одной из первых, на что обратил внимание Шабунин, когда оказался и в родной Юроме и других деревнях Помезенья, была одежда. «Одежда главным образом начала видоизменяться у мужчин, и притом праздничная. Как шёл прежде к застенчивому, простодушному на вид молодцу плисовый или суконный длинный сборчатый кафтан, по которому красиво молодые мужички подпоясывались длинными шелковыми кушаками, широкие шаровары в голенищах франтовых сапог, свободная рубашка, по подолу и косому вороту которой с любовью и мечтательно вышиты узоры красной девицей; и теперь это всё пропало, и кавалеры деревни своими костюмами и нравами в большинстве случаев производят впечатление заурядных фабрично-заводских парней со всеми их замашками и наклонностями. Грустно, конечно, видеть такого парня, нарядившегося «по-новомодному» в лубочного и яркого цвета рубаху, купленную готовою на городском базаре, подол которой выпущен из под черного жилета оснащенного цепью от карманных часов, в чёрные на выпуск брюки и сапоги с галошами; на голове шапка котелок, а в руках непременно зонтик или гармония. Мне даже раз пришлось видеть на голове у мужика, средних лет, что-то вроде цилиндра. Такой костюм с пиджаком у них почему-то принято называть «немецкий». Он имеет немало подражателей, мечтающих завести подобное одеяние, поживших на заводе, дабы и про него ныне говорили, что мол «Кирилко-то Иванушков тоже по-немецкому ныне стал наряжаться». Пожилые и старики ещё благоразумно воздерживаются от этой «немецкой одежды». Одежда же женщин существенно не изменилась, до сих пор они благоговейно одеваются в свои парадные древне-московские новгородские костюмы из старинной парчи, штофа и шёлку, украшенными широкими золотыми до полу позументами с ажурными древними серебряными пуговицами. На голове высокая парчовая, так называемая «повязки», унизанная бисером, часто жемчугом. А в длинные косы свои девицы вплетают широкие длинные парчовые ленты — косники» (29).

Женщины в воскресных нарядах

Женщины в воскресных нарядах

Невеста с родственниками. У девушки на голове богато украшенный речным жемчугом головной убор

Невеста с родственниками. У девушки на голове богато украшенный речным жемчугом головной убор

Деревенские девочки

Деревенские девочки

С особым сожалением констатировал Н.А. Шабунин и об утрате некоторых традиций песенного творчества своими земляками. «Что же касается характерности песен наших северян, то они уже почти совершенно утратили свою поэтическую прелесть и мне, как туземцу, особенно резко это бросилось в глаза. Когда мне впервые в Петербурге приходилось слушать оперы, на темы из русской истории, я узнавал местами явно родные мелодии или их вариации, чувствовалась тут какая-то тесная связь между характером народных песен, преисполненных беззаветной грусти, и приятной задушевной мелодией. Ныне же поются песни исключительно заносные, преимущественно фабрично-заводские, и притом под неизбежную ныне гармонику, которая ещё во время моего детства, на севере считалась как нечто непристойное, нестепенное. Новое поколение молодёжи совсем уже не знает ни слов, не мелодии былых песен. Это новшество песен заметно отражается на их нравах и характере жизни. Но среди девиц-северянок наших ещё поддерживается характерная особенность былых поэтических песен, и, как до сих пор сохранившийся образчик остатка народной северной поэзии, я приведу здесь любопытную форму её изложения и слог выражения грусти красной девицы, выходящей замуж, что мне удалось записать сих слов» (30).

Проехав не одну сотню километров по безбрежной мезенской тайге, Н.А. Шабунин всё-таки нашёл еще своеобразные островки старины. Это заброшенные в таёжной глуши селения. Быт таких глухих углов, куда практически никто из исследователей до него и не проникал, а все они далее Мезени не удалялись, боясь потерять реку как главный ориентир и заблудиться, запечатлел в своих «фотохрониках» художник-путешественник.

«В наиболее отдалённых углах глухого края можно застать ещё жизнь старины, чуждой всяких новшеств, нововведений фабрично-заводской культуры. Это – обитатели маленьких деревушек, разделённых многоверстовыми пространствами, по берегам небольших рек, в лесах. Это – сущие дети природы. Живут они в своих небольших деревнях почти совершенно безвылазно и безвыездно, словно медведи в берлогах. Даже менее требовательны, так как медведь имеет обыкновение ежегодно выступать из своей берлоги на свет Божий, освежиться, поразнообразить свою жизнь, а у людей, соседей его и этой потребности нет. Побывать хотя в ближайшей деревне за 60, за 80 вёрст, это крайняя редкость.

Посиделки на деревенской улице

Посиделки на деревенской улице

Да как же им и выбраться, когда зимою и признаки дороги глубоко сокрыты под снегом, и он рад, что ему удалось съездить кое-как в лес за дровами, да в луг за сеном. Летом тоже не лучше: спуститься на лодочке по течению за 60, за 80 вёрст легко бы и хорошо, но перспектива обратного путешествия отбивает всякую охоту отправиться в путь. Речка, узкая, быстрая и извилистая до крайности; притом берега её очень часто заросли кустарником; вокруг, которого, происходят целые водовороты, а весенние воды её настолько подмывают берега, что производят целые обвалы деревьев-гигантов, которые при падении вершиною своею покоятся на противоположном берегу, представляя собой целую плотину. По такой речке мне пришлось проехать от самого её истока, начинающего какими-то глубокими, узкими лужами между двумя оврагами, и та часть, т.е. буквально самая вершина реки, настолько узка, что когда наш волоковой путь кончился и узкую лодку, в которой рядом вдвоём не усядутся, отпустили в реку, то бортами своими эта лодочка касалась обоих берегов. Вёрст пять речка почти незаметно расширялась, а там уже пошла значительно пошире. При впадении её в Белое море она в ширине показала себя около семи вёрст. Речку эту, вёрст двести в длину, мне пришлось всю проехать в самый светлый период времени белых ночей. Своим появлением в такую глушь словно спугнёшь её обитателей: они заходят по угору деревни, образуется вскоре целая компания у крыльца дома, в котором остановился.

Деревенские женщины с детьми

Деревенские женщины с детьми

Мало-помалу компания эта робко забирается в избу, где постепенно они осваиваются, но необыкновенная сдержанность и тишина спокойного говора их не покидает. Сосредоточенно задавали вопросы мне о том, что твориться в белом свете. Разглядывали мои дорожные вещи, а одежду на мне, даже обувь, трогали, щупали руками, и неподдельному изумлению – нет конца. Особенно их занимало, когда я в избе писал этюд типичного мужика и показал им ещё некоторые этюды видов; и очень жалел, что больше нечего показать относительно художества, так как они очень заинтересовались, а я невольно проникся их настроением и пытался им кое-что растолковать, хотя не без труда; но они видимо понимали и вывели заключение что «это дело доброе картина-то, она, брат, тебе всё явно обозначит и толковать не надо»» (31).

Николай Авенирович, пожалуй, был первым из графиков, кто запечатлел специфику неброской деревенской архитектуры Русского Севера. Часть его третьего и весь четвёртый альбомы занимают снимки родной художнику Юромы. На них вместе с другими селениями запечатлены ныне почти утраченные типы гражданских строений — жилые дома, хозяйственные постройки. Своими фотографиями он хотел показать особый северно-русский тип застройки селений, отстаивая их уникальность и относительную древность. Это уже позже многие его выводы были использованы авторами и перекочевали в издания XX столетия.

Традиционный для Русского Севера дом-двор

Традиционный для Русского Севера дом-двор

«Жилища и дома устраиваются в нашем крае довольно своеобразно. Как зажиточный, так и бедняк, в сущности, устраиваются одинаково, т.е., часть постройки для жилья и скота под одной крышей, разница только в размере постройки, в количестве помещений, в их благоустройстве, украшениях внутри и снаружи. Это дом, длинна которого в 15 – 18 саженей – ширина его не более 6 саженей, обыкновенно же 5 саженей. Общая высота и наибольшая, т. е. до конька карниза, приблизительно сажени 4; до карниза высота от 2-х саженей до 3-х саженей. Материал постройки – толстые сосновые брёвна. Большей частью, не смотря на значительную высоту фасада, дома имеют один этаж, начинаются от земли на второй, даже на третьей сажени. Притом жилая часть дома строится из двух отдельных высоких срубов вплотную один к одному, и, таким образом, фасадная часть жилья из двух помещений: избы и горницы, разделённых двумя капитальными стенами, в которых устраивается дверь» (32).

Дом мезенца-промысловика. На вешалах у дома висит сеть

Дом мезенца-промысловика. На вешалах у дома висит сеть

Интересно, что Шабунин первым подметил и отход от традиционных принципов построения домов в селениях Мезенского уезда и устройства их интерьера, проникновение всевозможных «новшеств», заимствованных в городах и явно обеднявших знаменитый тип «северного дома».

«За последнее время стали строить в одну капитальную стену, разделяющую на два помещения. Вся длинна дома делится на три части: для жилья от 2-х до 3-х саженей, сени не шире полутора сажени, а затем остальная часть делится на верхнюю и нижнюю: 1-я, где хранение хозяйственных принадлежностей, запасы сена, экипажи и места для лошадей, – эта часть называется «поветь», для въезда на которую устраивается бревенчатый подъём, называемый «взвоз», но есть в неё и внутренний вход из избы. 2-я часть – скотный двор, где устраиваются ясли и хлевы для коров и отдельно для овец. Ход в жилое помещение устраивается по наружному крытому крыльцу, занимающему по продольной линии дома всю жилую часть, и с верхней площадки его ворота сперва ведут в сени, холодные конечно, а затем уже в избу. Крыльцо это у них всегда должно служить главным украшением дома, а потому ему уделяется не мало внимания. Над нижнею и верхнею площадкой крыльца на резных столбах двухскатная крыша соразмерно площадок, соединяемая односкатною тесовою крышею в длину крыльца. Перила крыльца очень часто резные и раскрашены, а также и выступы крыши его. На нижней площадке бросается в глаза высмоленная дверь в стене дома; это вход в подвал и погреб дома. Украшение дома идёт дальше. Чердачная часть фасада в большинстве случаев обшивочная, имеющая вследствие двухскатной крыши форму треугольника, с окном посредине, а иногда встречается и полукруглый балкон. Эта часть тоже играет большую роль в украшении жилища северянина, она вся или раскрашивается, или расписывается маслеными красками. Своеобразный орнамент иногда встречается тут в изображении воображаемых заморских зверей и птиц. Окно этой части и двухстворчатые ставни его – в виде иконы-складня, покрыты живописью и резьбой, а наличники вокруг рамы напоминают издали вышитое полотенце, повешенное на зеркало. Такое украшение окон не только на чердачной части фасада, но и на всех окнах дома. Выступающая часть крыши на фасад, аршина на два с внутренней стороны её, т.е. к фасаду, так же обшивается и с любовью расписывается орнаментом в прекрасном распределении цветов: белого, красного, синего, зелёного, желтого, и чёрного. Украшение такого рода заканчиваются прикреплёнными на крыше громадными рогами оленя. Часто домохозяин отдалённого севера не удовлетворяется украшением своего жилища лишь с внешней стороны его, но и внутри жильё всё разукрашено да расписано, начиная с «божницы». Расписывается доска стола, перегородка в избе, двери, вся деревянная часть русской печи в избе, покрываются резьбой и раскрашиваются кросна, прялки, швейки (33) веретена, катальный бельевой прибор и даже кадка для воды, грабли, летние и зимние экипажи дуги и прочее. К сожалению, эти мечты и желания выражать потребности своей души стали теперь заметно тупеть и охлаждаться, и проявления эти можно видеть лишь в отживающем ныне поколении.

19

Традиционные украшения домов на Русском Севере

20

Теперь же горница мужика стала оклеиваться обоями и даже иногда штукатуриться. На украшение дом снаружи и внутри, на резьбу и роспись предметов домашнего обихода он стал смотреть как на «порчу». Домик он мечтает устроить по образцу домика мещанина в уездном городке. Домик невысокий, с двухстворчатыми рамами, в три стекла; раму красить белилами или охрою, крыльца нет, вход в дом по лестнице внутри, а при входе устраивает зонт, словом – «по-городскому». Всё это, в сущности, очень печально, а главное тут навсегда подавлена самостоятельность своеобразного творчества, проявляющего художества у мужика, явно пропала его задушевная простота и вся прелесть наивности его мечтаний. Горькое и обидное чувство испытываешь при взгляде на эту утлую культуру в жизни мужика. Ведь не значит ли это, что он переменился в душе, в нраве и характере, стал хитрее, жестче и явная трещина показалась на его нравственности?» (34).

Его же перу принадлежит и описание наиболее старых и самых «примитивных» типов жилищ на Севере – «чёрных изб». Казалось бы, исторический анахронизм, а для человека, особенно оказавшегося в пути или в тайге, лучшего спасения от морозов и непогоды не было.

«Полный контраст благоустроенному дому представляет собою у нас ещё до сих пор существующая, так называемая «черная изба», весьма редко ныне встречающая, но было то время, когда о лучших постройках не имелось представления. Это – изба, в которой больше половины её русская плоская печь, сбитая из глины. Печь эта не имеет дымовода, а вместо его вырубается высоко над заднею частью печи отверстье в стене избы со ставнем. На время топки для выпускания дыма ставень отнимается и открывается дверь из избы в холодные сени, которые зимой никогда не оставляет без холодного внимания снежная метель. С этим свыклись и не обращают внимание на столько, что при открытых дверях, на полу на оленьих шкурах, под ветхими и рваными одеялами из овечьих шкур («одевальница») – продолжают спать дети. И уже, вероятно, вследствие закалённости, дети очень редко страдают горловыми или грудными болезнями… Внутренние стены такой избы, верхняя часть которых и потолок из необтёсанных брёвен, черны как смоль. Под потолком протянуты тоже, словно обуглившиеся жерди, на которых осенью просушиваются снопы ячменя, и таким образом, изба эта служит в осеннее время ещё и «овином». Окна в ней продольные и настолько малы и низки к сиденью, т.е. к «лавке», что, чтобы посмотреть на улицу, нужно встать на пол на колени или лечь на лавку. В избе есть узкая перегородка, за которою помещеньице для хранения пищи и некоторой одежды. Там же находится и ручная, весьма примитивного устройства мельница для хлеба, верхний жернов которой за рукоятку приводится в движение одной рукою, а другою всыпается по временам зерно в небольшое отверстие по середине жернова; таким образом, каждое раннее утро хозяйка заготавливает на семью муки для хлебов на день. Помещение это, каких-нибудь всего аршина полтора ширины, называется «солныша».

Что же касается спасения от наших, иногда крайних холодов зимою, то эти «чёрные избы», несмотря на одни рамы, хорошо держат тепло, так как необычно маленькие окна их прорубаются не в верхней части, где скапливается тепло избы, а в нижней в области скопления холодного воздуха, который на обитателей, как на людей привычных, особенно не действует. Вообще же северяне как-то особенно относятся к холоду. Например, – из бани, находящейся на значительном расстоянии от дома, выходят в одной рубахе при голых ногах и часто босыми ногами не спеша идут домой по снегу… Мне бывало, приходилось не раз видеть в ледоходное время выходящего из бани мужика с ребёнком, слегка прикрытым, направляющегося к реке. Лёд уже пронесло, хотя много его ещё было на берегу. Посадивши своё чадо на брошенный на льдину распаренный веник, сам спустился в воду, и, окунувшись, не выходя из воды, берёт ребёнка и погружает его несколько раз в ледяную в воду; потом, взобравшись на льдину, в полуголом виде, босиком с ребёнком идёт домой. Самоеды же моются и обмывают своих детей исключительно снегом и на улице. Но, несмотря на такие привычки, северяне зимой вовсе не так легко одеваются при выходе на работу, или при отправке в поездку, Да и холода бывают иногда беспощадные: лопаются стёкла рам, покрывающиеся с обеих сторон толстым слоем заледенелого снега. Двери же избы с наружной стороны также покрыты толстым слоем льда и снега. При езде в санях, от небольшого случайного толчка переламывается полоз саней, а то оглобли или дуга» (35).

В опубликованных записях Н.А. Шабунина встречается немало интересного из жизни тогдашнего населения Мезенского уезда. Среди прочих свидетельств Николая Авенировича очень интересна информация о крестах и часовнях, без которых местные ландшафты и пейзажи были бы немыслимы. А ведь до конца 1910-ых гг. они стояли повсеместно и в селениях, и на путях между ними, и в других «важных» для жителей этого уголка Архангельской губернии местах — в местах промыслов, на угодьях, на месте ранее произошедших событий и т.д.

2122

Поклонные кресты. Юрома

«Между прочим, на этих холмах, часто почему-то встречаются одинокие громадные кресты. Эти особенные кресты невольно приходится отнести к характеристике психологии обитателя Мезенского края. Подразделяются эти кресты на два рода – род креста, который ставится на вершине гор, на холмах среди полей, и кресты у самого крыльца дома. Первые – большей частью четырёхконечные и ставятся исключительно на холмах и горах, в особенности на вершине, с которой открывается вид на извилистую посреди лугов и полей реку, на бесконечные дали. Наоборот, я ни разу не встречал этих огромных крестов на низких местах. Другой вид креста это – восьмиконечный старообрядческого типа с крышею. Они редко бывают менее трёх саженей и устанавливаются у самого крыльца дома. В середине лицевой стороны его по направлению концов креста вырезается барельефно, неширокою полосою, крест, по сторонам которого из крупных также барельефных правильных славянских букв: «Кресту твоему поклоняемся», и т.д. Далее идут такие же буквы, сплошь покрывающие собою крест не только по лицевой стороны стороне, но и по бокам и позади креста, не имеющие между собой ни какой видимой связи, и между ними нет никаких грамматических знаков, лишь некоторые из них имеют славянские «тягла». Все буквы выкрашены в разные цвета по группам. Оказывается, что главная суть креста и заключается в этих именно загадочных буквах, с их соответствием тайному значению цвета. Значение это пока выяснить мне не пришлось. Но есть ещё такие же громадные кресты, имеющие тоже значение. На них высоким барельефом, глубиною около 2-х вершков, наивно вырезается фигура распятого Христа, в натуральную величину, древне-византийского характера, то есть с горизонтально вытянутыми руками. Свободные места заполнены опять этими загадочными буквами, а под ногами фигуры тоже барельефное изображение атрибутов распятия. Более затейливые кресты выполняются по особому заказу и лишь в 4-х, 5-ти местах всего огромного нашего края, и авторы их – местные же крестьяне-кустари.

Часовня в Мезенском уезде

Часовня в Мезенском уезде

Устанавливаются ещё эти кресты у креста своеобразного вида наших часовен, на крышах которых сплошь да рядом не бывает креста. Часовню имеет положительно каждая деревня и деревушка, даже выселок в лесах. Устраивают их и на пунктах промыслов по берегам моря, рек и озёр и в лесах. Но все они, как и в самой деревне, настолько невелики, просты и примитивны по своей архитектуре, что всегда можно смешивать их по наружному виду с амбарушками крестьянина для сбережения зерна, муки и других припасов. Как амбарушка, так и часовни одинаково красуются или на угоре деревни, или на задворках её. И так часовня наша – в большинстве случаев квадратный бревенчатый сруб (конечно всегда холодная) в размере от 4 х 4 аршина и до 9 х 9, высота внутри редко выше сажени; очень часто они совсем не имеют потолка и заканчиваются двухскатною тесовою крышею. Освещается такая часовня через открытую дверь, или через маленькие продольные прорубы в одном бревне и без стекла; и потому зимою пол в часовне почти всегда под толстым слоем снега. Вдоль передней стены на простой доске-полке установлен в один и то не полный ряд старых икон, между которыми можно встретить, как я сам немало видел, икон оригиналов стариннейшей работы. Неудивительно, так как в часовни эти поступает всё устаревшее, ветхое и ненужное из старинных церквей. А так же попадаются любопытнейшие образцы стариннейших железных и деревянных лампад, подсвечников, весьма просто сделанных из дерева и иногда топором, даже большие свечи бутафорского характера из дерева, обыкновенно покрытые расписным орнаментом «зело узорочно». Грустно и весьма прискорбно видеть столь редкие предметы церковной старины, порастасканные по деревенским и лесным часовням, между тем как таким сокровищам принадлежало бы видное место в музее-хранилище седой старины. В совершенно неимущих часовнях нет и тени на претензию к украшению их, разве только пёстрые ситцевые или из холста пелены одна на другой висят, прикрепленные к полочке божницы, да затейливо выполненная из глины кадильница, в которой староста часовни в праздник при сборе молящихся раздувает с ладаном огонёк и молча сам кадит перед иконами» (36). В своей статье в журнале «Зодчий» Николай Авенирович добавляет: «В таких часовнях иконостас обыкновенно состоит из образов без рам и из киот различного формата и времени, поставленных вплотную на одной полке вдоль стены, противоположной входу. Украшения часовни составляют <…> и различные амулеты на иконах. Утварь лампады и подсвечники весьма примитивно сделаны из корней и пней дерева» (37).

«Несмотря на всё убожество обстановки и простоты часовни, не расхолаживается однако душа поселянина и ничуть, видимо, не мешает ему творить тихую усердную и, быть может, горячую молитву. Даже чувствуется в них некоторое предпочтение своей бедной «часовенки» большой старинной церкви на погосте с новым нарядным иконостасом. Может быть, немалою причиною этому служит богослужение, отправляемое с холодной формальностью, отсутствие выразительного чтения, отсутствие стройного, трогающего душу пения, отсутствие всего, что могло бы действовать и размягчать душу человека, постоянно чувствующего на себе гнёт суровой природы; и формальное отправление богослужения не даёт поселянину ничего разобрать, ни воспринять; всё это ему даже мешает сосредоточиться, уйти в себя и помолиться. В результате церковь во время воскресной и праздничной службы почти совершенно пустует. Есть и на редкость по нашему краю часовни и иной архитектуры, и они сравнительно объёмисты по размеру. С внешней стороны напоминают они маленькую церковь, с затейливым резным – расписным крытым крылечком, к которому как-то занятно прикомпановалась «колоколенка» на столбах» (38).

Село Ущельское (Узщельское). Узщельская пустынь. Иовская церковь. 1794 г.

Село Ущельское (Узщельское). Узщельская пустынь. Иовская церковь. 1794 г.

Об одной из интересных, на взгляд исследователя, часовне Н.А. Шабунин упоминает в своих записях – о деревянной часовне в дер. Устьежуга Пинежского уезда: «Форма крыши приближается к круглой. Шатер ее при ремонте опущен. Ход в часовню – по наружному крытому крыльцу, возле которого имеется крестообразная звонница с двумя колоколами Внизу находятся два подвала. Часовня окрашена охрой» (39). Эту часовню он посетил, возвращаясь в Архангельск из Мезенского уезда уже по санному пути.

Имя Н.И. Шабунина в истории и всего Мезенского уезда, да и Архангельской губернии отмечено среди первых, кто обратил внимание на архитектуру местных церквей, особенно наиболее древних в Помезенье, XVII в., которые он считал «главным архитектурным украшением края». «По настоящее время на Мезени сохранились памятники наиболее древнего церковного зодчества лишь в селе Юроме. Это село имеет две деревянных (бревенчатых) церкви и отдельную колокольню на 8 углов» (40).

«Сущим украшением, гордостью и величием нашего края служит архитектура древних деревянных церквей половины XVII века. Общая высота этих, с шатровыми крышами, пятиглавых церквей достигает более 20-ти саженей в прекрасных пропорциях по отношению к длине и ширине их, а характерные приделы их, вместе с крытым крыльцом на две стороны, в виде крыльца древнего боярского терема, производят прекраснее впечатление. Отдельно стоящая высокая колокольня, срубленная на восемь углов из невероятно толстых бревен. Подобную кладку бревен на шесть углов имеют и алтари древних церквей. Очень жаль, конечно, что некоторые из них утратили прелесть своей архитектуры при производимом ремонте архитектуры. Ремонты производились в такое давнее время, когда ещё, быть может, и не было сознания своеобразности красоты этих построек и заботы сохранить всю прелесть их, да, по-видимому, ни кто тогда и не следил за этим. Ещё не так давно был случай на Мезени, около двадцати пяти лет назад, когда церковь конца 15-го или начала 16-го века, грозившая падением, была разобрана и на месте сожжена – с разрешения начальства. Таковы были взгляды на сохранение памятников древнего церковного зодчества в глухом отдалённом краю. Сохранившиеся же до наших дней эти прекрасные архитектурные произведения стали мало-помалу прятать и зашивать в безобразные деревянные мешки, то есть обшивать тёсом и красить белилами. Конечно, это делается в силу крайней необходимости.

Деревянная однопрестольная церковь во имя Иконы Божией Матери Одигитрии в селе Кимжа (построена в 1700-1709 г.)

Деревянная однопрестольная церковь во имя Иконы Божией Матери Одигитрии в селе Кимжа (построена в 1700-1709 г.)

Несмотря на громадный размер этих церквей, снаружи в них очень не много помещения, сравнительно широкая верхняя площадка крыльца, просторная холодная паперть, трапеза, церковь и алтарь, все образуют собой небольшое помещение. Низкие потолки, очень маленькие окна, ещё недавно были в некоторых рамы их слюды, делают внутренность церкви при всей её бедности и убожестве тёмною, мрачною, а при взгляде на иконостас из мрачных, совершенно потемневших икон, с которых как-то особенно смотрят большие, полные мистического духа глаза святого, жутко как-то становится, когда подолгу остаёшься один в этих мрачных вековых храмах, объятый их настраивающею тишиной» (41).

Будучи явным приверженцем соблюдения в церковном строительстве архитектурных принципов старинного храмового зодчества, Н.А. Шабунин не мог не восхищаться ещё сохранявшимися шедеврами и глубоко переживал уже наметившимся отходом от средневековых традиций. «Церкви последнего же времени выстраиваются на севере так, что уже ничего общего не имеют со своими величавыми предшественниками. Шатровые крыши исчезли, исчезло и наружное крытое крыльцо её. Разве только изредка заметишь древнего типа, несколько искаженное крыльцо, не гармонирующее совсем с остальною постройкой церкви или часовни. Эти церкви вскоре же обшиваются и раскрашиваются, крыша, на подобии крыши мещанского домика, – красная, купол – зелёный или наоборот.

Вот таким образом в нашем отдалённом крае севера начинает утрачиваться и подавляться вся прелесть самобытности и непосредственности в церковном зодчестве, в житье-бытье, в нравах, обычаях, в домашнем быту, в одежде, в устройстве жилищ, словом, во всём замечается наклонность к сокрушению и уничтожению старины, всего того, что было когда-то заветным, дорогим и священным, к чему с благоговением относились и что чтили. Невольно шевелится тревожная мысль, что настанет время окончательного уничтожения и погибели этих немых свидетелей былого времени. Мне кажется, не надо бы упускать время, и постараться сохранить то, что ещё осталось. Если не позаботиться о сохранении старины теперь же, понесём невознаградимую утрату» (42).

Интересные наблюдения были сделаны Николаем Авенировичем во время его длительного маршрута с Мезени на Двину, когда он смог оценить, насколько Мезенский уезд, отделённый от Подвинья таёжными лесами, отличается от центральной части Архангельской губернии. Из этих записок интерес представляют строки, посвящённые Холмогорам — первой столице губернии. «<…> Город Холмогоры, против которого неподалёку виднеется длинное село, на красной невысокой щелье-утёсе – то родина и колыбель детства великого холмогорского крестьянина Михаила Васильевича Дорофеева, прозванного Ломоносовым. В Холмогорах невольно поразил моё внимание каменный древний Спасо-Преображенский собор, в особенности колокольня. Дело в том, что когда на севере открылась епархия, то епископство имело свою постоянную резиденцию в городе Холмогорах (ныне уездный город Архангельской губернии). И первый приехавший туда в 1682 году архиепископ был Афанасий, популярный своего времени, весьма энергичный деятель и просвещённый человек. Это тот самый Афанасий, который в 1682 году (за полгода до поездки его в Холмогоры), за умное обличение раскола на соборе, едва не был убит своими противниками, а главный из них Никита Пустосвят, разъярённый и, дойдя до исступления, бросился на Афанасия и вырвал ему бороду. Таким образом, архиепископ и оставался без бороды до последних дней своего плодотворного бытия (то есть 20 лет).

Афанасий застал в Холмогорах ветхую XIV – XV века деревянную церковь. Собравшись с силами и средствами, он выстроил сперва прекрасную каменную колокольню для будущего кафедрального собора, который так же вскоре был начат (1685 г.) и закончен в 1691 году. За неимением средств он новый каменный и уже кафедральный собор украсил иконостасом дряхлой предшественницы деревянной церкви. Через два года после освещения в 1691 году, осчастливил своим посещением в город Холмогоры (в июнь месяц 28) двадцатилетний император Петр I, совершая первое своё путешествие на север. При входе с архиепископом Афанасием в собор, великий царь был настолько удручён ветхостью и убожеством иконостаса, что приказал выдать из двинского таможенного сбора триста рублей на золото, серебро и краски.

Недолго думая энергичный преосвященный приступил к делу, и не прошло двух лет, как уже на месте стоял новый иконостас, о котором в описи сказано: «сницарского и флямованного столярного доброго самого знатного художества». Строился «всеусердным тщаянием и указом» самого преосвященного.

Самый иконостас хранится и по сиё время, но, к сожалению, на колоннах, на базиках, капителях и прочей резьбе вместо бывшей позолоты, “с расписанием краски ярью и баканом виницейским зело узорочно” – (в 1858 году и вторично в 1883 году) покрыто новой гладкой позолотой, а тело иконостаса перекрашено, иконы не тронуты, но фон изображений вместо бывшей (празелени) выкрашен серою краской.

Не переставая заботливо улучшать свой храм, Афанасий в 1696 году устраивает каменную тёплую паперть с северной стороны собора, а в соответствии её была выстроена паперть и с южной стороны. В 1698 году раскрашивается «разными красками зело узорочно» западная паперть и на трёх входных дверях её изображены разные священно-исторические сюжеты, а на своде притвора изображено «небесное движение солнца и луны и звёздного течения образ». В наружном виде собора свидетельствует описание в 1701 году так: «Та церковь о пяти главах великих, те главы обиты чешуёю, на тех главах поставлены кресты четвероконечные железные прорезные, а под теми главами, со внешнюю страну той соборной церкви, около шей поясы и окны и около окон валы, и церкви все закомарены и верхние окны и средний пояс, и с вонную страну у алтаря окна же и пояс , всё расписано разными красками из масла… А покрыта та соборная церковь закомарины всё чешуёю, а средина тёсом на четыре страны. А меж закомаринами и по углам учинены прорезные виски, и те виски выкрашены краскою из масла»…

Добившись упорством полного благоустройства собора, энергичный и мудрый Афанасий в 1702 году, в ночь на 6 сентября, скончался и был похоронен в храме своего творения. С тех пор и поныне этот собор служит усыпальницей преосвященных Архангельской епархии. (Кафедра же была перенесена из Холмогор в Архангельск в 1762 году, то есть через 60 лет после смерти Афанасия).

Со смерти автора собора немало произошло перемен в нём. Уже через 13 лет (в 1715 году) архиепископ Варнава северную тёплую паперть превратил в предел ( в честь святого Андрея Первозванного), который просуществовал до нынешнего тёплого собора (1759 -1761 г.). Около того же времени была разобрана и южная паперть. – В 1759 г. уже опять новым архиепископом Варсанофием были увеличены окна собора по архитектуре того времени и рамы из слюды заменены «гамбургскими стёклами». И тогда же внутри собора были переделаны некоторые колонны. В конце XVIII-го столетия погибла и западная паперть с её изображениями и заменена новою, меньшею по размеру.

В 1816 – 17 г. главы и крыша собора были перекрыты листовым железом, причём закомарины и углы и углы под крышею были забиты досками под уровень со стеною. В 1821 году покрылись железом крыши паперти и алтаря; последняя покрытая ранее тремя «кубами», была сделана плоскою. И, наконец, кажется, с 1890 года на южной стене собора образовалась трещина по направлению с верху вниз; она увеличивается с каждым годом и по сиё время и не дошла до земли саженей 2-х; и берёт страх, быть может, за недалёкое печальное будущее этого исторического собора, творения архиепископа Афанасия при участии царя России Петра I – го Алексеевича, во мнении которого Афанасий настолько был высок, что он метил его в епархии, а пред сражением со шведами при Архангельске царь посвятил его в интересы этой войны и часто советовался с ним. Своими советами и указаниями Афанасий весьма существенную услугу оказал при нападении шведов на Архангельск 24-го июля 1701 года воеводе князю Прозоровскому. Во все три раза посещения Петром I Архангельска, император дружелюбно беседовал и советовался с Афанасием. Раз царь даже сам через широкую Северную Двину перевёз на своём «шляке» (судно) архиепископа. Он подарил ему карету в 100 р., струг, на котором Петр I-й пришёл из Вологды в Холмогоры, т ещё подарил три пушки на вертлюгах, взятые со шведского фрегата при нападении на Архангельск.

Голландский путешественник Корнелий де-Бруин, посещая Холмогоры, был очень гостеприимно принят Афанасием, и в своих заметках он говорил о нём, как о высоко-просвещенном и очень умном человеке и как о большом любителе искусств. На вид ему показался, говорит де-Бруин, лет 50-ти. Родом этот архиепископ – сибиряк, в юношестве был раскольником.

Таково историческое прошлое этого интересного собора с его глубокими древностями, которыми мне за недостатком времени в этот раз, к сожалению, не пришлось заняться более специально, и я поспешил в Архангельск, до которого проехал от Холмогор в одну ночь. Днём я ещё раз заглянул в «древнехранилище» Архангельска, кое-что успел сфотографировать в нём, и вечером того же дня я уже с вокзала отправился по железной дороге в С.-Петербург, облегченно вздохнув в вагоне, что путешествие моё пока кончилось, и тут-то появилось желание и созрела мысль, как поделиться мне своими путевыми впечатлениями и наблюдениями с сочленами, товарищами и вообще с теми, кто интересуется северным краем и его жизнью» (43).

Увы, это всё самое интересное из эпистолярного наследия незаурядного исследователя Севера Н.А. Шабунина, с которым можно познакомить читателя. Отважный и «незаметный» путешественник прожил всего 40 лет, оставив потомкам свои альбомы фотографий Русского Севера, зарисовки и своё представление о личности А.В. Суворова. В планах Николая Авенировича было ещё многое; он задумывал издавать подробное описание Мезенского края, охарактеризовать первобытный склад жизни русских и инородцев, зарисовать и снять памятники церковной старины, утвари и записать характерные бытовые черты отдалённых северных захолустий. Но не успел…

=========================================

(1). Шабунин Н.А. Северный край и его жизнь: путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 2.

(2) В Императорском Санкт-Петербургском обществе архитекторов // Зодчий, 1906, № 4. С. 30.

(3) В Императорском Санкт-Петербургском обществе архитекторов // Зодчий, 1906, № 10. С. 90.

(4). Кондаков Н.П. Предисловие // Шабунин Н.А. Северный край и его жизнь: путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. C. I.

(5) Шабунин Н.А. Северный край и его жизнь: путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 41

(6) Козьмин перелесок — сакральное место, крупное святилище ненцев (ненецк. – Харв Пад), в Канинской тундре, за рекой Пыей, своеобразный центр всех ненецких шаманов-табидеев; только из деревьев этой рощи они могли изготовлять детали для своих бубнов. Кроме шаманских деревьев, в роще росли особые деревья, которые были покровителями, двойниками человека. Ненцы обожествляли эти деревья, приносили им жертвы. Считалось, что для успешного перегона стад на полуостров Канин здесь необходимо задобрить духов. Женщине было запрещено проходить через Козьмин перелесок, потому что в ненецкой культуре она считалась существом «нечистым». Проезжая через Козьмин перелесок, она должна «очиститься» через принесение жертвенных даров. Как правило, это вещи, считающиеся женскими, – бронзовые кольца, перстни, зеркала, привески из ткани и др. Несмотря на многочисленные попытки уничтожить это место, оно всегда возрождалось, и сейчас здесь находят предметы жертвоприношений: пояски, ленты, ремни, веревки, куски ткани, колокольцы, кольца, перстни, черепа и рога оленей, повешенные на деревьях и т.д.).

 (7) Начиная с 1820-ых гг. православные священники не раз пытались уничтожить языческую святыню самоедов, но всё было тщетно, инородцы-язычники вновь её восстанавливали.

(8) Окладников Н.А. Край родной Мезенский. Архангельск. 2009. С. 132.

(9) Шабунин Н.А. Северный край и его жизнь: путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 1.

(10) В Императорском Санкт-Петербургском обществе архитекторов // Зодчий, 1906, № 4. С. 31.

(11) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 7.

(12) Кондаков Н. Предисловие к книге Шабунина Н.А. Северный край и его жизнь: путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. I.

(13) Меховые одежда и обувь у народов Крайнего Севера. Совик – надеваемая в сильные морозы поверх малицы через голову верхняя мужская одежда с капюшоном из оленьих шкур, шьётся мехом наружу; куколь придает лицу совиный образ, отсюда и название одежды. Малица – длинная верхняя одежда из оленьих шкур мехом внутрь с капюшоном и рукавицами мелом наружу. Тоборо (они же тобоки, топаки и др.) – верхние сапоги из оленьей шкуры. Липты – исподние самоедские сапоги или чулки, пыжиковые, шерстью внутрь; на них надеваются пимы, а на пимы – тобори или топаки.

(14) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 19.

(15) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 18-19.

(16) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 41.

(17) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 1.

(18) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 7.

(19) Там же.

(20) Кондаков Н. Указ. соч. С. II.

(21) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 36.

(22) Шабунин Н.А. Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. Шабунин Н.А. Путешествие на Север. Тт. 1-5. СПб. 1906.

(23) Известия императорской археологической комиссии. 1911. Вып. 41. С. 91.

(24) Максимов С.В. Год на Севере. Архангельск. 1984; Случевский К.К. По северо-западу России. Т. 1. По северу России. СПб. 1897

(25) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 8-10.

(26) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 6-7.

(27) Максимов С.В. Указ. соч. С. 35.

(28) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 7.

(29) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 7-8.

(30) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 8-9.

(31) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 13-14.

(32) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 14-15.

(33) Кросно – ткацкий станок, швейка – прикрепленная к столу подушечка, приспособление для ручной работы швеи.

(34) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 15-17.

(35) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 17-18.

(36) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908.  С. 19-22.

(37) Шабунин Н.А. Древние церкви по реке Мезени // Зодчий. 1906. № 11. С. 97.

(38) Шабунин Н.А. Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 19-22.

(39) Шабунин Н.А. Древние церкви по реке Мезени (окончание) // Зодчий. 1906. № 11. С. 97.

(40) Шабунин Н.А. Древние церкви по реке Мезени (начало) // Зодчий. 1906. № 10. С. 91.

(41) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 22-23.

(42) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 23.

(43) Шабунин Н.А Северный край и его жизнь. Путевые заметки и впечатления по северной части Архангельской губернии. СПб. 1908. С. 39-43.

==================================================

Статья опубликована в “Московском журнале”, №7 (295), июль 2015, стр. 52-73. Н.В. Вехов. “Искренний, скромный, настойчивый деятель”. О ныне забытом художнике, путешественнике, исследователе Севера Николае Авенировиче Шабунине (1866-1907).
Авторский вариант статьи для нашего сайта любезно предоставлен Н.В. Веховым.


Leave a Reply

Your email address will not be published.

Are you human or bot? * Time limit is exhausted. Please reload CAPTCHA.