Северный мир художника Николая Пинегина

Николай Владимирович Вехов продолжает радовать нас своими статьями о художниках. Предлагаем вашему вниманию авторский вариант статьи о Н.Пинегине (журнальные публикации: “Охота и охотничье хозяйство” № 5, 2011 и “Страна чудес – волшебный Север”// “Московский журнал” №3, 2011)

СЕВЕРНЫЙ МИР ХУДОЖНИКА НИКОЛАЯ ПИНЕГИНА

Н.В. Вехов

2В первой трети XX столетия в России сформировалось уникальное сообщество исследователей – полярников, людей, хотя бы раз побывавших в экспедициях в арктических морях, на бескрайних просторах тундр Севера и Сибири, почти неизвестных тогда островах. Независимо от образования, профессий и увлечений, эту группу людей отличала необычайная любознательность, чувство товарищества, любовь к России, бесстрашие и воля к достижениям своих целей. К этому племени отважных первопроходцев, безусловно, принадлежит и Николай Васильевич Пинегин, открывший для себя Север – Арктику и Сибирь, в начале 1900-ых гг. В 1910-ых -1930-ых г. он стал заметной фигурой среди отечественных полярных исследователей, участвовал в ряде известных государственных мероприятий по изучению Арктики. Но после смерти, после 1940 г. о нём практически забыли. Забыли о его публицистике, картинах, книгах, да и имя ушло в забвение. Почему, об этом мы узнаем в конце статьи. 

Николай Пинегин. Фото 1905 г.

Николай Пинегин. Фото 1905 г.

Николай Васильевич Пинегин родился 10 мая 1883 года в г. Елабуге, ранее входившей в состав Вятской губернии. Его отец служил разъездным земским ветеринарным врачом. В десять лет у Николая умерла мать, и отец женился во второй раз. Жизнь в новой семье была ему в тягость, и 17-летнем возрасте юноша покинул родной дом, отправившись учиться – сначала в Вятское реальное училище, а затем – в Пермскую гимназию. Из гимназии Николая Пинегина исключили за «неповиновение» (отказался посещать церковные службы). Жизнь вдали от отчего дома послужила хорошей школой на будущее. Во время учёбы Николаю пришлось самому добывать себе средства на существования; он зарабатывал, играя в духовом оркестре бродячих артистов и рисуя портреты на заказ. Успехи в живописи позволили ему в 1901 г. поступить в Казанскую художественную школу. В Казани Пинегин увлекся идеями социал-демократов, хранил и распространял прокламации, участвовал в антиправительственных митингах и демонстрациях.

6Главной мечтой Пинегина была Арктика. Ею он бредил с юношества. Почему, думаю, станет ясно из его, сейчас практически забытой автобиографической книжки – «Записки полярника». Вот как он тут пишет о своих сокровенных мыслях: «Теперь вообразите молоденького студента-художника, вдобавок охотника, влюблённого в дикую природу. Восприятие этой природы создаёт интереснейшие переживания. Молодой человек успел прочесть несколько книг о путешествиях на Север и в Арктику. Книги распалили воображение, но совсем не запугали. Фантазия молодого художника увлечена до крайности картинами льдов, сказками о борьбе смелых людей с девственной природой в полуночной стране. Он видит себя в страшном Ледовитом океане, на утлом челноке. Он совершает смелые переходы с ружьём и этюдным ящиком по звериным тропам, где не ступала ещё нога человека, сидит у костра в одиночестве»[i].

Но воплотить мечты в реальность можно было, только имея деньги. И всё же летом 1904 г. четверо друзей, знакомых казанских студента – естественник Семёнов, топограф Моросин, путеец Качалов и художник Пинегин, на лето уговариваются ехать на Север. Но куда? Пересмотрели все карты Севера, какие могли достать. Северный полюс отпал сразу. Спорили до хрипоты не один день. Перессорились, отстаивая различные маршруты. «В конце-концов сошлись на решении проехать для начала из Казани водным путём на Северную Двину (В Архангельске, что стоит на Северной Двине, у Николая Пинегина жили родственники. Отсюда и один из пунктов назначения будущей «экспедиции». – Н. Вехов). <   > С завтрашнего дня начать строжайшую экономию, вплоть до питания одной селёдкой, чтобы скопить на скудной стипендии десятка три рублей. В пивнушку – ни-ни! Потом купить побольше красок, пороху, дроби и пуль и – ехать в страну чудес – волшебный Север»[ii].

Решили обратиться в Императорское Русское географическое общество (ИРГО) с предложением «исследовать состояние забытого Екатерининского канала[iii]. В этом же письме просим прислать подробные карты, топографические инструменты и пятьдесят рублей на снаряжение экспедиции». Естественно, ИРГО ответило отказом на заочную просьбу, мотивируя отсутствием подробной программы экспедиции, средств на её снаряжение и «отсутствия сведений о способностях указываемых вами лиц к производству намеченных исследований». Но, в качестве утешения, из Географического общества прислали бумагу, рекомендательное письмо «с огромной сургучной печатью <   > о содействии экспедиции, которая намерена пройти Екатерининским каналом из реки Камы в Вычегду и Северную Двину».

Через два месяца после ответа из ИРГО с маленького камского пароходика на пристань за Усольем высадилась «Волжско-Камская экспедиция», как гордо называли себя юные путешественники. Её снаряжение: самое дорогое среди него – старая, латанная палатка, одолженная у знакомых землемеров в Казани, мешки с сухарями, с сушкой, мукой и крупой, ящик с порохом и дробью, сундучок с чаем, сахаром и мелочью. Здесь же на пристани за три целковых купили у местного рыбака лодку, вытесали мачту, пристроили парус из простыней, привязали бечеву. И в путь!

«За устьем Колвы, попав сразу в очень редко населённые места, мы были предоставлены собственным силам. Пора мечтаний о приключениях и героических подвигах прошла, настало время будничной простой работы. Ежедневно мы добросовестно тянули в течение двенадцати часов тяжёлую гружёную лодку, бранясь, лезли в воду стаскивать лодку с бесчисленных мелей, перебредали по пояс речонки и ручьи и, окружённые тучами комаров и мошки, пытались заниматься съёмкой и зарисовками. <   > Вся дичь, на которую мы рассчитывали, попряталась. Мы брели с утра до вечера мокрые до нитки, прозябшие и сумрачные. На остановках разжигали костры, пытаясь сушиться. И мрачно хлебали тюрю из сухарей, заправленную кусочками масла»[iv].Таких и даже более значимых приключений в первом северном путешествии Николая Пинегина было хоть отбавляй. Закончилось же оно трагично; Пинегин был ранен взрывом патрона в машинке для набивания, а через два дня его товарищ Моросин смертельно ранил себя из собственной двустволки, повешенной за плечи в горячее охоты со взведёнными курками.

Итак, крещение Николая Пинегина Севером состоялось.

В трудный для себя период 1906 г., когда и денег-то почти не было, Пинегин подрабатывал – служил на Китайской железной дороге чертежником и землемером в Саратовской артели. Но он очень целеустремлён, и в 1907 г поступил в Петербургскую Академию художеств. На летние каникулы у Николая уже готов план – продолжить начатые ранее северные путешествия. Летом 1909 г. Н. Пинегин вновь устремляется в Архангельскую губернию, этот самый ближний к центру империи северный форпост. Он отправился в Архангельск, считавшийся тогда своеобразной «столицей» Русского Севера. Ему было известно, что в губернском городе уже развернуло свою деятельность Архангельское Общества изучения Русского Севера (АОИРХ). Знаменитое АОИРХ, своеобразная научная общественная северная академия, активно привлекавшее к изучению естественных богатств, природы и история обширного края широкий круг отечественных учёных, с радостью приняло Николая под своё «крыло». Пинегин надеялся найти помощь и понимание со сторону своих старших единомышленников и не ошибся. Быстро завоевав симпатию и поддержку у членов Общества, покорив их своей целеустремлённостью, молодой путешественник и художник был спонсирован им; АОИРХ организовало для него бесплатный проезд на административном пароходе «Николай»[v] в Русскую Лапландию – в г. Колу (на Кольский полуостров).

Пешком в одиночку, на лодках с лопарями и монахами, в сопровождении местных жителей-проводников из г. Колы он проплыл по р. Туломе к Нотозеру и лопарям Сонгельского погоста, побывал на р. Паз, в Трифоновом Печенгском монастыре, на берегах Печенского залива. Отсюда на попутном пароходе, следовавшим из Вардё в Архангельск, он добрался до Айновых островов, лежащих у западного берега Рыбачьего полуострова. Уникальное место на карте России. Через пару лет на страницах «Известий АОИРХ» состоялся и первый литературный дебют Н. Пинегина. В своём очерке он красочно описал пребывание на этих заброшенных в Баренцевом море островах[vi].

Оглавление журнала со статьей Н.Пинегина об Айновых островах

Оглавление журнала со статьей Н.Пинегина об Айновых островах

Вот несколько строк из этого очерка, позволяющие, вместе с путешественником, хотя бы на минуту очутиться на безлюдных берегах островов. «В течение лета 1909 года мне пришлось побывать во многих пустынных и необитаемых местах наших берегов Ледовитого океана; удалось быть два раза и на Айновых островах. По курсу парохода, обычно рейсирующего до Вардэ, видны эти кусочки земли, подымающиеся невысокими пятнами из пены и чернильных под моря, но никогда пароход не подойдет к ним, не остановится — незачем: нет на них ни человеческого жилья, ни промысла; только по путеводителю пассажиры могут справиться, что влево остались Айновы острова, где водится редкая птица — тупик, морской попугай. Но меня тянуло на эти островки; про них я много слыхал от побывавшего на них одного помора, старого моряка, и от архимандрита Ионафана, настоятеля Печенгского монастыря, которому принадлежат они…

Моя мечта сбылась и в июне месяце, в один из тех дней, когда южный ветерок заставляет забывать, что находишься под 70° сев. широты, я был на пути из Печенгской губы к островам.

Был день, каких мало бывает в угрюмом Северном крае. Солнце еще с прошлого вечера светило всю ночь, и к полдню лопались почки на корявых березках и уже засеребрились листочки под теплыми лучами. Такова сила непрерывного света, сила полярного солнца! Небо, как бледная бирюза, — а вода отражала в себе бирюзой же голубое небо; море играло, смеялось. Из-за смеющегося моря выглядывают островки два маленьких пятнышка, лазурно-роговые, плоские; ближе и ближе… раньше, казавшиеся вдавленными в лоно океана, они поднимаются предо мною невысокими ровными массами.

Наш курс на низкий «Большой остров» — он уже пред глазами; остров почти ровный — лишь к средине, где стоит крест — он подымается небольшим пригорочком. «Малый остров» остается влево; на восток от нас он немного выше, а к югу обрывается каменистым берегом. На обоих островах нигде ни намека на бухту; потому-то так трудно попасть сюда; лишь в такую тихую погоду, как сегодня, возможно без большого риска пристать к берегу, — но чуть ветерок разыграется — заходит «взводень гремячий» — разобьет, расплющит о прибрежные камни острова… и потому никто кроме птицы постоянно не живет здесь, и нет становища.

ainovy

Айновы острова. Фото Андрей Кузин http://qzmn.livejournal.com/53438.html

На острове стоит хижина, ее построили приезжающие за сбором гагачьего пуха монахи. Они здесь сейчас; гага сидит на яйцах: «парит», как говорят, и монахи охраняют ее от любителей свежих гагачьих яиц — норвежских промышленников, да и русских тоже.

Три монаха на острове. Они встречают нас. Нежданные гости, не заказанные! За птичьим криком не слышно, о чем кричат они, махая руками налево. Угадываем, что прямо камни, надо левее, чтоб пристать, а то «разобьет посудину». Скользит нога по тундре… Встречает монастырский коршик. Мимо хижины ведет он нас — показывает свою «губернию». Проходим родничок с пресной водой и направляемся туда, где, обернувшись к востоку, высится крест. Сейчас же с того места, куда не хватает соленая волна, начинается зелень: желтоватый ковер морошки, лишь местами окрашенный пятнами более яркой молодой зелени пробивающейся травки. Легко дышится вольным воздухом, но в голове шум: так бывает, когда нахлынут массы не виданных впечатлений, когда мозг не удерживает всего, что глаза видят и они разбегаются от пестроты. Первые снопы не ложившегося спать солнышка и море под тысячами теплых золотых лучей, остров «на море-океане», птицы на нем, в воздухе дрожание далекого марева, а на земле пестрит белым по желтому белоснежный цвет морошки!». Итак, мечты Николя Пинегина начали сбываться; он на Севере, и Север ему «ответил» взаимностью.

Художник представил в дополнение к отчету об этой поездке в Русскую Лапландию серию этюдов, которые экспонировались на осенней ученической выставке. А через год в тех же «Известиях АОИРХ» появился и другой очерк – о лапландском путешествии; он уже рассказывал читателям о мало известных тогда лопарях, коренных жителях Кольского полуострова[vii]. Возможно, знакомство со «Сказками Лапландского Севера» может ответить на вопрос, почему именно Север, Арктика, стали местом притяжения Пинегина на несколько десятилетий.

«Шумят пороги, прыгают бешеные водопады, — вся природа словно только пробуждается, словно торопится скинуть с себя последнюю дремоту, и солнце, солнце, не зная покоя, день и ночь светит на эту усердную работу, день и ночь не сходит со светлой дороги, как будто не может оторваться от забытого им зимою края.

Стоят угрюмые леса, тянутся к тучам вараки — горы, рассыпались груды камня, не хотят сравняться скалы с землей, — недавно, кажется, выбросившей их в родовых муках…

Стоят горы, раскинулись первобытные леса, леса без краю, без начала… В них звери и люди живут.

Им, впрочем, чаще приходится зябнуть полярной ночью на разбушевавшейся вьюге, мокнуть в разъедающей холодной воде, но они готовы всегда на это — ибо знают от матери своей; что сладок хлеб, добытый трудом своим…

Разве не видят они каждый день, что делает эта глупая рыба — семга, прыгая упорно час за часом, день за днем на отвесную стену водопада, чтобы попасть-добраться до тихой воды, где можно посеять новое поколение?…

Разве не на глазах их олень разбивает себе в кровь копыто, чтоб достать из-подо льда маленький кусочек ягеля, — утолить этой окровавленной щепоткой мха свой голод; и разве можно не видеть, как полярная березка извивается, прячась за малейший уступ серого камня, чтоб только укрыться от мертвящего, студеного полунощника?

Да, живут там люди, питаясь, чем Бог послал, не гоняясь за многим. Как полярная березка за надежным прикрытием распускается неожиданно прекрасным вычурным кустом, пока снова не прибьет высунувшиеся побеги суровый ветер, так можно найти и у полярных людей цветы фантазии и прекрасного, так же неожиданно, впрочем, гаснущие, как и появившиеся среди мелких обыденных фактов прозаической жизни.

И сколько сказочного и в этой обыденной были… обыденной жизни!..»[viii]

В 1910 г. Николай Пинегин – ученик батального класса Академии художеств, занимается под руководством профессора Н.С. Самокиша[ix]. Летом этого же года на гонорар из журнала «Солнце России» в 100 рублей и 20 рублей Пинегин организовал поездку из двух человек на Новую Землю для пополнения коллекции этюдов. На первом рейсе парохода Архангельско-Мурманского срочного пароходства, по заданию губернской администрации обслуживающего становища арктического архипелага и о. Колгуева, он отправился на Северный остров Новой Земли. Пароход вез поселенцев для нового островного становища Ольгинского, возводимого на южном берегу губы Крестовой.

Н.Пинегин «Новая Земля. В бухте Святого Фоки» (1912-1914)

Н.Пинегин «Новая Земля. В бухте Святого Фоки» (1912-1914)

Вместе с Пинегиным на этом же пароходе для точной съемки Крестовой губы Северного острова арктического архипелага сюда направлялась экспедиция Главного гидрографического управления под начальством Г.Я. Седова. Именно на борту парохода произошло знакомство художника Пинегина с лейтенантом-гидрографом Седовым, которое стало историческим, в дальнейшем переросшим в тесную дружбу, и имевшем в судьбе Николая Васильевича большое значение. На Новой Земле они много общались, по-настоящему сдружились; последнюю неделю пребывания в ожидании обратного парохода Седов и Пинегин жили вместе, заняв комнату в отстроенном доме нового становища. В беседах с Седовым у молодого художника окрепло желание провести в «полярном безмолвии» длительное время. Эта мечта осуществится совсем скоро, через два года.

В Крестовой губе Пинегин прожил с середины июля до конца сентября 1910 г. Отсюда на откомандированном на Новую Землю для защиты русских владений от норвежских охотников и зверобоев, браконьерничавших в этих высокоширотных водах, военном судне «Бакан» он совершил плавание до северной оконечности Новой Земли. На обратном пути «Бакан» посетил ряд заливов на западном берегу Северного острова архипелага. Написанные Н.В. Пинегиным на Новой Земле этюды осенью того же года были представлены на выставке учеников Академии художеств в Петербурге.

Портрет Георгия Седова работы Н.В. Пинегина

Портрет Георгия Седова работы Н.В. Пинегина

Судьбоносность знакомства Н.В. Пинегина с Г.Я. Седовым заключалась в том, что в 1912 г. Георгий Яковлевич, снаряжая экспедицию в Арктику в попытке достичь Северного полюса, пригласил к участию в ней и Николая Васильевича. Перед Пинегиным стояла дилемма: принять ли предложение В.А. Русанова, знакомого по деятельности в Архангельском обществе изучения Русского Севера и раньше Седова пригласившего Николая Васильевича в свою экспедицию, целью которой было плавание на Шпицберген, а далее – по трассе Северного морского пути, до Берингова пролива, или откликнуться на приглашение Георгия Яковлевича. С Русановым он никогда не был в Арктике, а с последним почти три месяца они сотрудничали на Новой Земле, и Пинегин принял предложение своего нового друга, Седова. Участие Н.В. Пинегина в этой, ставшей впоследствии, знаменитой национальной экспедиции сделало его имя известным на всю Россию. С «лёгкой руки» Седова Николай Васильевич вошёл в историю освоения архипелага Земля Франца-Иосифа как один из выдающихся арктических путешественников, член экспедиции на «Святом великомученике Фоке».

Судно экспедиции Седова «Святой великомученик Фока» отправилось из Архангельска к северному полюсу 27 августа 1912. Но уже в сентябре льды остановили его у берегов Новой Земли, у острова Панкратьева. Чуть севернее него решили организовать первую зимовку. На северо-западном берегу Северного острова соорудили избы для зимовщиков. Пинегин, чтобы не терять время, пока разойдутся льды, занялся изучением основ астрономии и навигации, делал зарисовки окрестностей места зимовки, вместе с другими участниками экспедиции участвовал в санных маршрутах.

Эта первая зимовка не предвещала ничего трагического. Вот, к примеру, праздник 19 декабря – день Николы Зимнего, день Святого Николая Чудотворца, покровителя всех странствующих, путешественников и мореплавателей. Это – лишний повод сплотить состав экспедиции и экипаж, развлечение среди полярной ночи, которое часто лучше всякого лекарства. Костюмированный бал с представлениями, Нептуном, чертями, крещением Севером, с охапкой снега за воротник и мазком сажи по лицу. А меню обеда, это – отдельная песня: водка с закусками; бульон с пирожками; пельмени из сушёного мяса; солянка с капустой и малороссийским салом; компот; кофе, какао и конфеты. Музыка, танцы, «прогулка за песцами». Стали ворошить историю. Оказалось, они первыми после Виллема Баренца с конца XVI века зимуют на севере новой Земли. А тут подоспели новогодние праздники. Снова «обжорство» и сумбурное веселье. После пушечного салюта, объедались всем, что было лучшего в трюмах. «Праздничный гусь» был представлен медвежьим бифштексом. Так охарактеризовал встречу Нового Года Н.В. Пинегин.

Составляя позже карту этой тогда практически не изученной части побережья Новой Земли, Г.Я. Седов решил назвать именем своего друга западный остров из двух группы Южных Крестовых островов и западный мыс у входа в залив Иностранцева.

Н.Пинегин «Земля Франца-Иосифа. Айсберг в бухте Тихой»

Н.Пинегин «Земля Франца-Иосифа. Айсберг в бухте Тихой»

8 сентября 1913 года. Исторический день экспедиции. Вахтенный матрос М. Шестаков, зайдя в каюту Н.В. Пинегина, еле сдерживаясь от радости, сказал: «Лёд в бухте начал ломаться». На часах ещё не было и 4 утра. К вечеру «Фока» сдвинулся от места зимней стоянки уже почти на милю. А 13 сентября со «Святого великомученика Фоки” мореплаватели имели счастье любоваться Землёй Франца-Иосифа. 14 сентября они высадились на мысе Флора, на острове Нортбрук. 19 сентября 1913 г. в бухте о-ва Гукера стало на новую зимовку. Топливо было на исходе, одежда изношена, началась цинга. 1 января 1914 г. Пинегин отметил в своих путевых записях, что здоровых на судне осталось всего семеро – сам художник, метеоролог В.Ю. Визе, геолог М.А. Павлов, капитан «Фоки» Н.П. Сахаров, боцман экспедиции В. Лебедев, ученик архангельского мореходного училища А. Пустошный и матрос Г. Линник.

Даже в такой критической обстановке Николай Васильевич не терял чувства духа и самообладания. Одолевали сырость и сатанинский холод, но топливо экономили, поддерживая только «переход температуры через 0 градусов». Будучи прирождённым охотником, Пинегин почти ежедневно отправлялся на охоту, добыть белых медведей, свежее мясо и тёплая кровь которых были настоящим спасением для больных. И почти всегда приходил с добычей. Мясо и кровь убитых моржей, тюленей и белых медведей шли на пищу, спасение жизни больным, а сало и жир собирали отдельно, используя затем вместо угля, который давно вышел.

Н.Пинегин "Убитый белый медведь", 1913, Новая Земля, х.м.

Н.Пинегин “Убитый белый медведь”, 1913, Новая Земля, х.м.

Роль Н.В. Пинегина в этой экспедиции была значительной ещё и потому, что он один из немногих, кто пытался отговорить её руководителя, Г.Я. Седова, от безумной попытки в условиях, когда на судне лишь несколько человек после двух проведённых зимовок оставались здоровыми, идти на покорение Северного полюса. Так, 9 февраля 1914 г. Николай Васильевич, отправившись на прогулку с Седовым, попытался внушить ему, что поход на полюс надо отложить на два-три месяца, до полного выздоровления «командора». Но Седов выслушал его и заметил: «Всё это так, но я верю в свою звезду». Как показали дальнейшие события, Пинегин не зря предостерегал Седова; тот не прислушавшись к советам своих товарищей по экспедиции, и отправившись к полюсу 1 марта с двумя матросами, погиб у острова Рудольфа, самого северного острова Земли Франца-Иосифа.

Во время плавания Пинегин освоил основы навигации, астрономии, кораблевождения. Под руководством В.Ю. Визе он изучил метеорологию и стал квалифицированным наблюдателем-метеорологом. Всё это пригодилось ему в 1920-1930-ых гг. во время последующих экспедициях в Арктику. В обязанности Николая Васильевича входила иллюстративная «документация» экспедиции; поэтому в течение всей экспедиции он делал зарисовки, фотографировал и вел киносъемку. Н.В. Пинегин вошёл в историю арктических путешествий, став первым в мире полярным кинооператором, снявшим документальный фильм об экспедиции.

Вернувшись, Пинегин продолжил учебу в Академии художеств. В 1916 г. на весенней выставке в Академии он представил серию из 58 этюдов, сделанных на Новой Земле и Земле Франца-Иосифа. Часть этих картин была куплена музеями и частными коллекционерами. Был разгар Первой мировой войны, и поэтому после окончания Академии Николай Васильевич был мобилизован в армию и отправлен на Черноморский флот; тут местом его службы стала Историческая часть флота. Служа в Севастополе художником-историографом, он плавал на боевых кораблях, стал свидетелем батальных сцен, которые отображал на бумаге и холсте. В Крыму же были написаны несколько картин и ряд этюдов с изображением южной природы.

Н.Пинегин "Северное сияние", 1912-1914гг., х. м.

Н.Пинегин “Северное сияние”, 1912-1914гг., х. м.

В начале 1917 г., находясь в отпуске в Петрограде, Н.В. Пинегин участвует в выставке Академии, представив на неё 13 своих картин, одна из которых – «Полярный покой», была отмечена премией им. А.И. Куинджи[x]. Он стал свидетелем февральской революции. От Академии художеств и художественного общества Николая Васильевича делегировали в 1-ый совет рабочих депутатов. Вскоре Пинегина пригласили заведовать художественной студией в Симферополе.

После занятия Севастополя в 1918 г. немцами Н.В. Пинегину пришлось скрываться и жить на даче известного русского графика и театрального художника И.Я. Билибина.

Тут, в Крыму, ещё до взятия его белыми войсками, состоялась ещё одна заметная для Н.В. Пинегина встреча; он познакомился с известным отечественным писателем И.С. Соколовым-Микитовым, который бежал из Киева от власти А.И. Деникина. Эта встреча состоялась в Севастополе в конце 1919 или начале 1920 гг., когда оказавшийся без пристанища и работы Соколов-Микитов зашёл в Военно-Морской архив и заинтересовался картинами Н.В. Пинегина, начальник архива поручик Заморий познакомил их. У этих двух удивительных людей было много общего – они слыли заядлыми охотниками, страстными путешественниками и знатоками природы. Пинегин и Соколов-Микитов быстро сдружились. Общение с Соколовым-Микитовым, как и с Седовым, стало одним из важных событий в жизни Пинегина; в последующие годы их пути неоднократно пересекались; эта дружба продолжалась до самой смерти Пинегина и во многом была ему поддержкой[xi].

В 1920 г., когда Крым заняли войска барона Врангеля, Пинегина предупредили, что он может быть мобилизован в белогвардейскую армию. С помощью министра землеведения при правительстве Врангеля Николай Васильевич получил заграничный паспорт и визу на выезд в Турцию. В Константинополе, где Пинегин прожил почти два года, кем только не приходилось ему тут работать, чтобы выжить на чужбине – грузчиком, живописцем, даже экскурсоводом по византийским памятникам. А вот факт, почти не известный биографам полярного художника. Во время пребывания в Константинополе пути-дороги скитальцев Пинегин и Соколова-Микитова снова пересеклись. Иван Сергеевич, устроившись матросом на пароход «Дых-Тау» не раз ходил в Константинополь. Во время последнего своего пребывания в Турции, в одном из грузчиков, работавшем на пришвартованном рядом с «Дых-Тау» пароходе, он узнал Н.В. Пинегина. Дальнейшие их пути разошлись: И.С. Соколов-Микитов на пароходе «Омск» ушёл в Англию, а Николай Васильевич ещё оставался в Турции.

Книга Н.Пинегина о Г.Седове

Книга Н.Пинегина о Г.Седове

Получив всё-таки визу на выезд в Европу, Николай Васильевич уехал, но не в Париж, как думал ранее, а в Прагу, где пишет декорации к опере «Борис Годунов», поставленной в Королевском театре. Весной 1922 г. Пинегин переехал в Берлин, где прожил около года, рисовал графику и одновременно занимался в Институте мореведения. И снова встреча со своим другом, Иваном Сергеевичем Соколовым-Микитовым, который на этот раз спас Пинегина. Николай Васильевич затем неоднократно вспоминал: «В Берлине-то ты меня спас, не было бы там «камсы» (хамсы. – Н. Вехов), как в Севастополе, умер бы я с голоду, если бы не ты!». Тут же в Германии Пинегин познакомился и с А.М. Горьким, посодействовавшим изданию его первой книги, написанной на основе дневников автора, который он вел во время плавания на «Святом великомученике Фоке»[xii]. Выход первой книги путешественника и художника – его прорыв в большую литературу. Уже позже появятся ряд его других книг (они приведены в цитированных источниках и в тексте очерка). С этого времени Николай Васильевич больше известен как писатель, публицист, нежели художник.

Скитания Николая Васильевича по загранице завершились в 1923 г. До этого года он несколько раз подавал просьбу в советское консульство в Германии на разрешение возвратиться на родину, но её не удовлетворяли, каждый раз откладывали из-за возможного участия Пинегина в «белом движении», ссылаясь на пребывание художника в Европе, как на бегство от советской власти. Наконец, выяснилось, что пребывание Н.В. Пинегина заграницей не было связано с якобы возможной причастностью к «белому движению», он смог вернуться в Петроград.

С возвращением в СССР начинался новый период деятельности Н.В. Пинегина. Его знания и опыт полряного путешественника востребованы при начавшемся в стране широкомасштабном освоении арктических широт.

В первой половине 1920-ых гг. руководство СССР было озабочено активностью европейских стран в акваториях арктических морей, омывающих Землю Франца-Иосифа, Новую Землю и Землю императора Николая II (так до 1926 г. продолжалась ещё именоваться современная Северная Земля), которые советские власти де-факто считали входящими в состав нашей страны, отсутствием здесь отечественных полярных станций, не освоенностью трассы Северного морского пути, да и вообще, всех северных и сибирских окраин, выходящих к Северному Ледовитому океану.

Н.В. Пинегин стал активным пропагандистом отечественного опыта освоения полярных широт, рассказывая широким массам о «хищничестве» европейских зверобоев-браконьеров в фактически наших территориальных водах и на островах, много лет служивших местами промыслов поморов. Он выступал с публицистическими статьями, написанными в характерном для тех лет патриотическом стиле, с резкой критикой европейских государств, часто совершенно справедливой, – главным образом Норвегии, Англии, Дании, и США, основных конкурентов СССР за включение пока ничейных земель в Северном Ледовитом океане в состав этих стран[xiii].

Одним из мероприятий нашего государства по освоению огромной арктической области и разграничению де-юре государственных владений в Арктике стало начавшееся в 1923 г. строительство на юго-восточном берегу Северного острова Новой Земле, в устье пролива Маточкин Шар, первой в советское время крупной радиостанции. Одна из её целей – обеспечение безопасного плавания по трассе будущего Северного морского пути. В этих широтах развернулись небывалые по масштабам строительные работы. В 1924 г. для завершения работ на радиостанции «Маточкин Шар» направили Северную гидрографическую экспедицию, которой также поручалось начать в этом районе Арктики научные исследования. Вместе с этой экспедицией в третий раз в жизни на полярный архипелаг отправился и Н.В. Пинегин.

Н.Пинегин «Полярная станция на Земле Франца-Иосифа», 1936 г.

Н.Пинегин «Полярная станция на Земле Франца-Иосифа», 1936 г.

Прибывшая на арктический архипелаг экспедиция имела в своём составе гидроплан Ю-20, управляемый одним из первых отечественных полярных лётчиков Б.Г. Чухновским. Чухновскому поручалось выяснить условия полётов в Арктике, особенности базирования морских самолётов, проверка целесообразности применения авиации в гидрографических работах. Вместе с ним в качестве наблюдателя в девяти полётах над карским и баренцевоморским берегами участвовал Пинегин, в обязанности которого входили аэрофотосъемка суши и акваторий с борта самолёта, киносъёмка и зарисовки очертаний побережья, использованные затем при составлении карты побережья Новой Земли. И здесь, как в экспедиции Г.Я. Седова, Николай Васильевич стал своего рода пионером, осуществив в нескольких из полётов киносъёмку с борта самолёта. Осуществленная им киносъёмка береговой области Новой Земли и морских акваторий вокруг – своеобразный подвиг. Мало того, что это были первые в истории освоения архипелага кадры, но и сами условия съёмки оказались экстремальными. Из открытой кабины самолёта, при скорости полёта от 170 до 190 км в час и температуре воздуха всего от 2 до 4 градусов тепла, болтанке, постоянно вырывающемся из рук аппарате, специальной техники для таких съёмок не было и приходилось довольствоваться тем, что оказывалось под руками (достаточно сказать, что киноаппарат, которым снимал Н.В. Пинегин весил более 25 кг)..

Учитывая, что мирового опыта киносъёмок в Арктике с самолёта практически не было, для облегчения условий своей работы в качестве кинооператора Н.В. Пинегин даже пытался соорудить специальное приспособление – подвижной штатив-держатель, крепко приделанный к борту. «Штатив обнаруживал неудержимую склонность к самостоятельному полёту. Я держал его изо всех сил, упираясь спиной в стенку люка. Так мне удалось снять около 40 м плёнки. <   > Закончив киносъёмку, я решил убрать киноаппарат. Он занимал всё свободное место и очень мешал. Первым делом я сложил ножки штатива; для этого пришлось слегка приподнять аппарат, иначе его нельзя было опустить в кабинку. И в это самый момент я с ужасом почувствовал, что киноаппарат вниз идти не хочет. <   > Я напрягал все мускулы до последней степени, с тревогой думая о том, что может произойти в том случае, если я выпущу аппарат из рук. Удар полуторапудовым аппаратом в тросы управления – ведь это гибель самолёта!»[xiv].

Непростым делом оказалась и обычное фотографирование с самолёта. «Самолёт то взмывал вверх, то скользил на крыло, то от сильного порыва ветра кренился неприятнейшим образом. Ещё неприятнее были моменты, когда самолёт зарывался вниз или проваливался в воздушную яму. Захватывало дух. Обыкновенно в полёте я не привязывался ремнями ради удобства наблюдения и работы фотоаппаратами. В это раз пришлось сделать исключение после первого же сильного толчка и мне показалось на секунду, что я действительно в «воздухе». Ощущение неприятное до крайности.

<   > Аппаратом я располагал самым обыкновенным – камерой с видоискателем и мехами. Снимая что-нибудь с самолёта, мне приходилось высовываться из люка почти до пояса, при этом я должен был крепко, в наклонном положении упираться спиной в борт кабины, а ногами в дно. Вот тут-то и почувствовалась быстрота полёта. Камера рвалась из рук, она становилась чрезвычайно упрямой, мех её упорно складывался, как только я переставал защищать его от ветра своим телом. Каждый снимок был для меня настоящим сражением. Если кто-нибудь попытался бы, укрепившись на берегу, сунуть фотоаппарат в стремнину водопада и управлять им, то испытал бы, наверное, схожее с моими стараниями навести видоискатель на нужный предмет. Я был уверен, что ничего путного из съёмки не выйдет. Мои фотографические занятия походили на борьбу с невидимым врагом, отнимающим у меня аппарат, но никак не на спокойную и точную работу. К удивлению, почти всё снимки после проявления оказались сносными»[xv].

Испытанием для Н.В. Пинегина стали и попытки зарисовок с борта самолёта. «В наших разведывательных полётах без инструментов приходилось ограничиваться зарисовками самых крупных изгибов берега и удалённых от него подводных камней и банок. Но даже при таком ограничении не всегда успеваешь занести всё виденное на бумагу. Поминутно приходится отрываться, чтобы осмотреться кругом – не пропустил ли чего-нибудь важного? Наблюдатель над местностью всегда находится в положении человека, пришедшего в универсальный магазин за несколько минут до закрытия. При первом полёте все мелочи необходимо опускать, останавливаясь лишь на самом существенном. <   > Едва я успел зарисовать островок, как ветер вырвал у меня из рук карандаш. К слову сказать, я долго не мог привыкнуть к необходимой наблюдателю цепкости рук. Скольких карандашей я лишился во время полётов на открытом гидроплане! Всё дело в привычке. Если держать карандаш обычно, как приучен с детства, почти не сжимая пальцев, ветер мгновенно вырывает его из рук. Поле нескольких таких случаев я научился сжимать карандаш сильнее»[xvi].

В следующем году Пинегин принял активное участие в планировании исследований остающейся пока не изученной западной части Северной Земли[xvii]. В марте 1925 г. Главное гидрографическое управление сочло нужным привлечь к этой работе Академию наук. По её просьбе план предстоящего мероприятия был разработан и представлен Н.В. Пинегиным, а чуть позже проект воздушной экспедиции составили участники прошлогодней новоземельской эпопеи Н.И. Евгенов и Б.Г. Чухновский. Но в виду трудностей полётов в этой части Арктики, все проекты исследований с применением авиации или даже организации специальной воздушной экспедиции пришлось отклонить, работу отложили на несколько лет.

1926-1929 гг. – период активного участия Н.В. Пинегина в другом, не менее, грандиозном, чем сооружение радиостанции «Маточкин Шар», проекте – в постройке геофизической станции на Новосибирских островах, которая должна была работать в тесной связи с геофизической обсерваторией, строящейся в Якутске. Это было время, когда отечественного опыта в подобных мероприятиях не было. Приходилось всё делать в первый раз. Сооружение геофизическую станцию на Новосибирских островах планировалось в связи с развитием мореплавания в восточном секторе Арктики, когда, наряду с созданием гидрометеостанций на побережье северо-восточных морей, возникла необходимость организации таких же станций и на островах, без чего невозможно было бы вести систематические наблюдения за ледовым и метеорологическим режимами морей, проводку во льдах караванов судов. В конце 1926 г. Якутская комиссия АН СССР и правительство автономной республики обратились к центральным властям провести такую работу.

Рисунки Н.Пинегина о строительстве геофизической станции на о. Б.Ляховский. Из книги Н.Пинегин "В стране песцов", 1927

Рисунки Н.Пинегина о строительстве геофизической станции на о. Б.Ляховский. Из книги Н.Пинегин “В стране песцов”, 1927

Начальником всего этапа работ по сооружению станции был назначен Н.В. Пинегин. Перед началом экспедиции Пинегин под руководством профессора П.А. Молчанова прошел подготовку по аэрологии в Слуцкой (Павловской) обсерватории. Именно его многолетнему опыту путешественника-полярника, без труда ориентирующемуся в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях, страна была обязана успешному выполнению возложенной на небольшой коллектив, всего-то в десяток человек, задачи, да к тому же осуществлённой на безлюдном острове: «Успеху в значительной мере способствовал сделанный Академией Наук выбор начальника станции в лице Н.В. Пинегина»[xviii]. На его плечи легли подготовительные работы, выбор места, подбор состава экспедиции, транспортировка отряда из Ленинграда на острова, руководство проектом будущих технических строений и жилого дома, оснащение экспедиции снаряжением и продовольствием, организация закупок недостающих приборов и механизмов за границей, да ещё в условиях, когда смету сократили в два раза, до 20 тыс. рублей. Вся сложность будущего предприятия состояла в том, что прямого пути на Новосибирские острова в то время не существовало. Нужно было сначала добираться до Иркутска, затем – до с. Качуг по шоссе, откуда по реке Лене плыть несколько тысяч километров на небольшой шхуне «Полярная Звезда» с баржами и лодками, по пути, дооснащая экспедицию углём, стройматериалами. Такой путь требовал высокой выдержки и терпения; ведь он длился почти три с лишним месяца.

Работа по возведению станции растянулась на несколько этапов. В 1927 г. 16 августа на юго-восточном берегу о. Большой Ляховский с борта барж и шхуны выгрузили доски и уголь, сопроводив этот склад весьма красноречивой запиской, размещённой на специальном щите, под стеклом: «Эти доски привезены сюда для дома, который будет выстроен здесь Академией Наук СССР. Эти доски трогать нельзя»[xix]. На обратном пути в с. Булун Н.В. Пинегиным была заказана партия меховой одежды для будущих сотрудников станции.

Второй этап сооружения геофизической станции начался в мае 1928 г, когда Ляховский отряд отправился из Ленинграда уже проторенным путём – через Иркутск, Качуг, на боте «Меркурий Вагин» по Лене и морю Лаптевых до о. Большой Ляховский. У мыса Шалаурова, где поблизости в прошлом году был организован склад стройматериалов, отряд Пинегина оказался 1 сентября, а 2 числа, после завершения разгрузки прибывших судов, будущие полярники-зимовщики приступили к сооружению дома. «Мы вставали со светом и ложились поздно вечером» – писал позже Н.В. Пинегин[xx]. Дом строили оригинальный, разработанный архитектором-художником Б.Г. Данчичем на основе конструкций норвежских домов, с учётом указаний Н.В. Пинегина. Через месяц с небольшим жилой дом для зимовщиков был в чернее готов; внутренние доделки проводили, как только переселились в него из временного палаточного лагеря. Так с конца 1928 г. до конца 1930 г. Н.В. Пинегин возглавил коллектив зимовщиков станции, став тем самым первым начальником первой смены полярников.

Н.Пинегин

Н.Пинегин

Во время и первого и второго этапа сооружения станции и начала её работы Н.В. Пинегин принимал участие в научных наблюдениях, открыв тем самым первую страницу в регулярных инструментальных метео- и гидрологических наблюдений в этой части Арктики. Во время пребывания на о. Большой Ляховский Н.В. Пинегин совершил два труднейших похода – один, на собачьих упряжках в расположенное в тысяче с лишним километров на юго-восток село Казачье в устье реки Яны за продовольствием, и второй, на парусно-моторной шхуне на остров Котельный. Оба этих похода требовали неимоверного человеческого мужества, огромных организаторских усилий; ведь совершены они были на собачьих упряжках по практически не изученной и ненаселённой местности, в зимний период, когда температура доходила до – 40-50º С, с многодневными пургами и метелями. И в первом, и во втором маршрутах Николай Васильевич вёл съёмку местности, составив карты следования, метеорологические наблюдения. Поездка на о. Котельный с исследовательскими целями дала Пинегину огромный материал для первого в России историко-аналитического обзора по деятельности промышленников якутов и русских на арктическом острове, подробного описания приемов охоты и быта островных охотников, объёмов добычи и много другого[xxi].

Вовремя пребывания на о. Большой Ляховский в ответ на телеграмму Пинегина о начале работы станции его работа была высоко оценена Президиумом Академии наук и Якутской комиссией АН СССР: «Президиум АН И КЯР приветствует Вас и персонал Ляховской станции с крупным достижением, имеющим международное значение. Радио 26 ноября (1928 г.; первые же сигналы Ляховской станции были услышаны 23 ноября. – Н. Вехов) было встречено общим восторгом и уверенностью в дальнейшей благополучной работе на благо науки Союза и процветания Якутии. Искренне желаем благополучия, дружной совместной работы. Примите и передайте сотрудникам благодарность Академии за проявленную самоотверженность. Ольденбург, Комаров, Виттенбург»[xxii].

После успешного выполнения государственного задания в конце декабря 1930 г. Николай Васильевич возвратился в Ленинград[xxiii]. Теперь его ждала работа в Арктическом институте, где он занялся созданием музея Арктики (современный Российский государственный музей Арктики и Антарктики). В Арктическом институте Н.В. Пинегин составил географическую карту территории, расположенной к северо-западу от мыса Челюскин. В 1931 г Н.В. Пинегину, кроме уже имеющейся, была поручена и другая ответственная работа – редактирование официального издания института – «Бюллетеня Арктического института», в котором публиковались основные результаты советских научно-исследовательских работ в высокоширотной области, освещались главные события, происходящие в советском секторе Арктики, и зарубежный опыт освоения региона. На этой ответственном посту Н.В. Пинегин пробыл до 1934 г.

В 1931 г. Пинегин участвовал в экспедиции Государственного акционерного общества «Интурист», организованной на Землю Франца-Иосифа на ледокольном пароходе «Малыгин», для ознакомления иностранных туристов с западной частью советского сектора Арктики. В ходе продлившегося около 1,5 месяцев плавания ледокол «Малыгин» прошёл маршрутом по местам, связанным с деятельностью на архипелаге иностранных экспедиций (герцога Абруццкого), А. Фиала, Ф. Джексона, Э. Болдуина – Циглера) и посетил несколько географических пунктов на Новой Земле (район радиостанции «Маточкин Шар», несколько становищ). Иностранным туристам были устроены обзорные экскурсии, охота на оленей и восхождение на одну из горных вершин на берегу пролива Маточкин Шар на Новой Земле.

Одним из последних пунктов на Земле Франца-Иосифа, который посетила экспедиция, стала бухта Теплиц на о. Рудольфа. Широта этого острова оказалась на тот момент самый северным пределом, куда смог пройти ледокол. С берега бухты Теплиц заведующий музеем Арктического института Н.В. Пинегин забрал в Ленинград для экспозиций музея Арктики остатки снаряжения экспедиций герцога Абруццкого и А. Фиала, «которым при дальнейшем лежании в бухте Теплиц грозила неминуемая порча»[xxiv]. На протяжении всего рейса ледокола Н.В. Пинегин, вместе с другими участниками экспедиции, проводил метео- и гидрологические наблюдения. Замечу, что среди участников этого плавания были заметные в истории освоения Арктики личности – Умберто Нобиле, будущий «командор» полёта на дирижабле «Италия», друг Николая Васильевича писатель И.С. Соколов-Микитов, известный полярный исследователь В.Ю. Визе.

На следующий год Н.В. Пинегин возглавил советскую экспедицию на «Малыгине», проследовавшую тем же маршрутом на Землю Франца-Иосифа для участия в программе Второго Международного полярного года. Во время этого рейса Николая Васильевичу удалось побывать на берегу бухты Тихой на о. Гукера, там, где в зиму 1913-1914 гг. в составе экспедиции Г.Я. Седова он зимовал. Под его руководством была достроена полярная станция на о. Рудольфа, самом северном в составе архипелага. Её дооборудовали и приспособили к работе в качестве геофизической обсерватории по международной научной программе.

Н.Пинегин "Гора, освещенная солнцем", 1912-1914гг., х. м.

Н.Пинегин “Гора, освещенная солнцем”, 1912-1914гг., х. м.

Казалось бы, жизнь Пинегина складывалась благополучно. Но это было только внешнее ощущение. В начале тридцатых годов XX столетия его ждал такой удар судьбы, от которого он не оправился до самой смерти.

Трагические для Николая Васильевича события, о которых я расскажу, стали известны только в последние годы. Выяснилась одна, ранее неизвестная страница его жизни. Оказывается, когда Николай Васильевич поступил в Арктический институт, в 1931-1932 гг. у него начались трения с его руководством и партийной организацией, вылившиеся в донос в Ленинградское управление НКВД. В обвинительном заключении следователь НКВД написал: «В 1920 г. Пинегин, проживая в Севастополе, при помощи министра земледелия при правительстве Врангеля Кривошеина получил паспорт и визу на выезд за границу. Из Севастополя Пинегин выехал в Константинополь, откуда через год, т.е. в 1921 г., выехал в Прагу. Из Праги в Берлин и в конце 1923 г. легально возвратился в СССР. Пинегин, являясь белым эмигрантом, до конца 1934 г. имел переписку с заграницей. На основании изложенного полагал бы выслать Пинегина Н.В. из пределов Ленинградской области»[xxv].

На основании решения внесудебного органа (особого совещания) в марте 1935 г. Николая Васильевича, члена Союза писателей СССР, художника и известного полярного исследователя, на пять лет отправили в ссылку в Казахстан. Решение это было продиктовано исключительно политическими мотивами; в стране развёртывалось преследование сталинским режимом всех и всего. За Н.В. Пинегина вступились известные отечественные учёные и деятели культуры, десятилетия знавшие полярника, – В.Ю. Визе, его спутник по седовской экспедиции и плаваниям в Арктику, писатель К.А. Федин, соратник по Союзу писателей, приводившие в своих обращениях не один десяток аргументов в поддержку и указавшие на ту выдающуюся роль, какую Николай Васильевич сыграл в деле освоения Севера, решения здесь задач государственного масштаба. Заступнические письма подействовали, через несколько месяцев дело Николая Васильевича пересмотрели и ему разрешили вернуться в Ленинград.

Однако клеймо ссыльного так и осталось на Пинегине. Он не смог более заниматься любимым делом в Арктическом институте, центральные, да и региональные, издательства практически перестали публиковать его книги, музеи отказывались от его услуг как художника. В принципе, этот «шлейф» тянулся за именем Н.В. Пинегина не одно десятилетие, даже после прекращения уголовного дела. Эта главная причина того, что славное имя отважного путешественника, исследователя и писателя ныне почти забыто.

До самой смерти Николай Васильевич жил тихо, сосредоточенно работал над одним из главных произведений своей жизни – романом о Г.Я. Седове. Впервые часть этого произведения увидела свет в провинциальном, Ростовском-на-Дону издательстве в самом конце жизни полярника, публициста и художника, а через год первый том романа вышел в Ленинграде[xxvi]. Николай Васильевич Пинегин умер 18 октября 1940 г. в Ленинграде и был похоронен на некрополе Литераторских мостков. Во время блокады Ленинграда погибла основная часть графики и картин художника.

Имя Николая Васильевича Пинегина увековечено на географической карте Арктики. Им назван юго-западный мыс у входа в залив Иностранцева на северо-западном побережье, ледник в губе Крестовой и остров в заливе Седова на восточном берегу Северного острова Новой Земли. В 1950-е гг. его имя появилось и на карте архипелага Земля Франца-Иосифа, где на востоке о. Брюса им нарекли мыс, а на севере о. Земля Александры озеро. В 1963 г. эти мемориальные географические названия утвердил своим постановлением Архангельский облисполком.

Н.Пинегин "Избушка на острове Большой Заячий", 1912-1914 гг., х. м.

Н.Пинегин “Избушка на острове Большой Заячий”, 1912-1914 гг., х. м.

Пинегин — один из основателей русской полярной школы художников. Его кисти принадлежат такие работы, как «Белые медведи», «Полярный пейзаж», «Ледник на Земле Франца-Иосифа», «Лед взломало», «Льдина», «Белесоватый свет», «Трехслойные туманы», «Мыс Флоры», «Водопад на реке Туломе», «Остров Кильдин», «Скала Рубини», «Глетчер Таисия», «Ледяные торосы», «Айсберг», «Весенняя симфония Севера», «Незнаемый залив», «Суровые берега Новой Земли», «Маточкин Шар», «Стамуха». Во время своих экспедиций он создал большую галерею графики. Хотя многое из его наследия погибло во время блокады Ленинграда в 1941-1942 гг., а часть полотен, написанных маслом, всё же сохранилась, и ныне находится в фондах Государственного Русского музея и Российского государственного музея Арктики и Антарктики, его имя остаётся практически неизвестным широкому читателю.

Использованы репродукции картин Н.Пинегина из книги “Художники-участники экспедиций на крайний север” ИД “ГАмас”, Спб, 2008.

[i]  Пинегин Н.В. Записки полярника. Архангельск, 1936. С. 6.

[ii]  Там же. С. 6-7.

[iii] Екатерининский канал длиною около шестнадцати километров соединяет (через Каму, Вычегду и их притоки Южную Кельтму и Северную Кельтму) бассейны Волги и Северной Двины. Прим. авт.

[iv] Пинегин Н.В. Указ. соч. С. 8.

[v]  Пароход архангельской губернской администрации, выполнявший по её заданию специальные рейсы и перевозку официальных лиц, направляющихся в командировки. Прим. авт.

[vi] Пинегин Н.В. Айновы острова. Из путевых воспоминаний о Севере // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера, 1909, № 13. С. 61-74.

[vii] Пинегин Н.В. Из сказок Лапландского Севера: Листки из записной книжки туриста // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера, 1910, № 17. С. 27-33.

[viii]  Пинегин Н.В. Указ. соч. С. 27-28.

[ix] Николай Васильевич Пинегин. 1883 – 1940. Каталог выставки. Л., 1959. С. 4.

[x]  Там же. С. 9.

[xi] В 1950-ых гг. И.С. Соколов-Микитов станет редактором 2-ого издания книги своего друга и единомышленника, Н.В. Пинегина, – «Записки полярника» (М., 1952). Прим. авт.

[xii] Пинегин Н. С Седовым к Северному полюсу. Берлин, 1923. С. 1-207 (1-ое издание). Здесь же в 1931 г. вышло и второе издание этой книги. Эта книга – зарубежный вариант более позднего, известного произведения Н.В. Пинегина «В ледяных просторах», опубликованного в 1920-1930-ых гг. в СССР. Прим. авт.

[xiii]  Например, Пинегин Н.В. Северные страны и новая эра // Звезда, 1924, № 6. С. 203-213.

[xiv]   Пинегин Н.В. Над Новой Землёй (Из записной книжки участника Северной гидрографической экспедиции 1924 года) // Летопись Севера. М., 1957. Вып. 2. С. 62.

[xv] Там же. С. 67, 62.

[xvi]  Там же. С. 68, 63.

[xvii]  Северная Земля (первоначальное название этого архипелага – Земля императора Николая II) была открыта в 1913 г. русской экспедицией, организованной Главным гидрографическим управлением Военно-морского флота России на отечественных ледоколах «Таймыр» и «Вайгач», под руководством Б.А. Вилькицкого. Подробнее см.: Вехов Н.В. Земля императора Николая II // Московский журнал, 2001, № 8. С. 13-20. Прим. авт.

[xviii] Полярная геофизическая станция на острове Большом Ляховском. Часть 1. Организация и работа станции в 1927-1930 гг. Л., 1932. С. 5.

[xix]  Там же. С. 49.

[xx] Там же. С. 61.

[xxi] Пинегин Н.В. Материалы для экономического обследования Новосибирских островов // Полярная геофизическая станция на острове Большом Ляховском. Часть 1. Организация и работа станции в 1927-1930 гг. Л., 1932. С. 229-268.

[xxii] Архив РАН. Ф. 47, оп. 1, д. 566. Л. 7.

[xxiii] Свои впечатления о пребывании на Новосибирских островах и эпопее по возведению станции на о. Большой Ляховский Н.В. Пинегин отразил в книге «В стране песцов» (Л., 1932). Прим. авт.

[xxiv]  Визе В.Ю. Рейс ледокола «Малыгин» на Землю Франца-Иосифа в 1931 году // Труды Арктического института, 1933, т. 6. С. 4.

[xxv]  Стуканов А. Полярника – в ссылку // Законность, 2004, № 12, с. 52.

[xxvi] Пинегин Н.В. Полярный исследователь Седов. Ростов-на-Дону, 1940. С. 3-472.

   Пинегин Н.В. Георгий Седов. Л., 1941.


Comments

Северный мир художника Николая Пинегина — 2 Comments

  1. Очень интересный и инофрмативный материал о одном из многих выдающихся исследователей Арктики Пинегине Н.В. “Гвозди бы делать из этих людей…..”

Leave a Reply

Your email address will not be published.

Are you human or bot? * Time limit is exhausted. Please reload CAPTCHA.