Первые художники Русского Севера. Иван Яковлевич Билибин

Н.В. Вехов

«Что за зодчий был, который строил такие церкви!»

Огромное влияние Русский Север оказал на творчество выдающего отечественного живописца, известного оформителя книг сказок и журналов, автора открыток, создателя эскизов декораций для спектаклей Ивана Яковлевича Билибина (1876–1942). Его поистине подвижническая работа – фотографирование архитектурных памятников (церквей, хорошо сохранившихся гражданских объектов – жилых домов и иных крестьянских построек), сбор разнообразного этнографического материала (образцов народных вышивок, костюмов, одежды, изделий из бересты, туесов, игрушек и т.д.), написание картин и т.д., внесла имя художника в число наиболее заметных исследователей Русского Севера начала XX столетия. Путешествиям по северным губерниям Российской империи Иван Яковлевич посвятил три экспедиционных сезона, 1902-1904 годы.

Село Подужемье Кемского уезда Архангельской губернии.

Вот как сам художник писал о том, с чего начиналось его увлечение Севером. В 1899 году он провёл лето в Весьегонском уезде Тверской губернии. «С этого времени начинается мое ознакомление с деревней и русским народным творчеством». А лучшего знакомства с ними, чем в селениях Русского Севера, нельзя было представить. Поэтому «после трех летних пребываний в Весьег[онском] у[езде], начиная с лета 1902 г[ода], я начал ездить на Русский Север, в [губрнии] Вол[огодскую], Арх[ангельскую] и Ол[онецкую]. Я был командирован туда слагавшимся в то время этногр[афическим] отд[елом] Русского музея, быв[шего] Музея А[лександра] III. Я собирал северные крестьянские вышивки, резное дерево, вообще, северн[ые] народные изделия, а также делал громадное количество фотогр[афических] снимков со старинных деревянных церквей и крестьянских изб с их деталями, крыльцами, оконными наличниками и пр.» (9). По мнению Г.В. и С.В.. Голынцов, авторов монографии о художнике, «мечта о поездке в отдаленные районы Русского Севера, сохранившие старинный уклад, возникла у Билибина в процессе работы над акварелями к народным сказкам. Но осуществить ее он смог только летом 1902 года. Вскоре после окончания серии иллюстраций к «Белой уточке» художник совершил путешествие  в Вологодскую губернию. Здесь народное творчество открылось перед ним в своей первозданной красоте. На следующий год, получив задание Русского музея собрать коллекцию предметов художественного ремесла и сделать фотографии памятников деревянного зодчества, Билибин объехал Тотемский, Вельский и Сольвычегодский уезды Вологодской губернии и Шенкурский Архангельской» (10). Помимо этих территорий, за три года художник посетил Великий Устюг, Пудожский, Каргопольский, Петрозаводский и Повенецкий уезды Олонецкой губернии, Кемский уезд Архангельской губернии и Тверскую губернию. Все свои поездки Билибин совершал именно по поручению музея. Итогом поездок И.Я. Билибина стали две статьи – «Остатки искусства в русской деревне» и «Народное творчество Русского Севера» (11). Обе публикации – эмоциональный и объективный анализ состояния архитектурных объектов обширного региона – церквей, жилых домов, хозяйственных построек, а также многих сторон крестьянского быта, народного творчества жителей северных деревень.

Река Кемь. Архангельская губерния.
1904 год. Литография И. Кадушина

Свою тягу к Северу Иван Яковлевич так обосновал в статье «Остатки народного искусства в русской деревне»: «В настоящее время только в самых отдаленных уголках громадной России можно еще найти слабые, еле слышные отголоски старого времени, <…> и вот таким-то углам, где еще теплится, загасая последние искры древних русских укладов, и является наш Север. Для всякого русского исторического художника непосредственное ознакомление с Севером имеет громадное значение. Это – Рим, это – главное место его специального художественного образования. <…> Особый интерес представляют старинные, деревянные срубы из каких-то титанических бревен, церкви с острыми, пирамидальными, «шатровыми» крышами, крытыми особого рода деревянной черепицей, и с высокими, вычурными крыльцами. Они – единственные памятники старой деревянной архитектуры. <…> Кажется, самые древние церкви, сохранившиеся до наших дней, построены не раньше начала XVII в.» (12). Здесь он воочию увидел, «как <…> старинные, рубленные церкви прилепились к берегам северных рек, как расставленная деревянная утварь в просторной северной избе и как деревенские щеголихи наряжаются в свои старинные наряды».

Тотемский уезд Вологодской губернии

Великий Устюг. Литография А. Ильина

Итак, на Север художник отправился для знакомства с древним русским искусством, а насладившись им, Билибин широко использовал увиденное в своём творчестве – будь то оформление сказок или эскизы декораций к будущим спектаклям и балетам на эпические темы, обложек книг и журналов, заставки и концовки для журналов и т.д.

Поездив по северным губерниям и познакомившись со многими памятниками и культурой русского населения, Иван Яковлевич буквально «кричит» по поводу гибели народной культуры на Русском Севере. «Несомненно, что русское народное творчество умирает, почти умерло. Струя новой жизни сметает его, и только кое-где, в глуши, тлеют его последние, гаснущие искры.<…> То обстоятельство, что ещё почти вчера крестьянки бросили носить долгие сарафаны и кики, вполне понятно: всякий человек склонен подражать тому, что у других, по его мнению, лучше и красивее; и когда состоятельные люди московского периода одевались в богатые узорчатые наряды и обставляли себя предметами тогдашнего комфорта и тогдашней роскоши, то и низшая братия, стремясь, естественно, к лучшему, подражала им. <…>

Замужняя карелка
в шушуне.
Весьегонский уезд
Тверской губернии

Замужняя карелка
в шушуне.
Весьегонский уезд
Тверской губернии

Вологодская молодуха в праздничном наряде

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Народное творчество кончилось. Это значит, что народ перестал быть автором дальнейшего развития своих узоров и рукоделий. Это творчество могло развиваться только на почве замкнутости и значительной отрешенности от окружающего. Но крестьяне в свободные долгие зимние вечера и теперь занимаются рукодельем, но уж более не творят.

И тут-то и надо явиться к ним на помощь, вырвать из их рук пошлые рукодельные приложения к разным «Нивам», которые бабы вымолили на подержание у местной матушки или лавочницы, и дать им их же деревенские старые образцы и дальнейшую художественную разработку их, втолковав им, что это-то и красиво; но бабы, по большей части, не верят и упорно вышивают по канве розаны и попугаев».

Почему же такое происходит? И на этот вопрос на основе своих наблюдений И.Я. Билибин дает ясный ответ. «В губернских городах земская постановка художественной помощи крестьянскому рукоделью поставлена ниже всякой критики. Отношение часто бывает открыто недоброжелательное, так как и эти руководители думают, что какой-нибудь великолепный свой старинный узор есть отсталость и регресс, а попугай из «Нивы» культурность и прогресс, а не пошлость, как оно есть на самом деле.

<…> В Вологде есть постоянная земская выставка кустарных произведений. Теперь, говорят, ею заведует одна компетентная в этом отношении особа; но летом 1903 года, когда я посетил эту выставку, там было, Бог знает, что такое! Там была целая партия мужицких изделий, заготовленных для выставки Северного края в Ярославле. Вся комната была уставлена точнейшими копиями с швейцарских резных деревянных изделий, т.е. там были тщательно вырезанные из дерева горные козлы и серны, тирольские домики, разрезальные ножички с копытцем козы вместо ручки и т.д. и т.д. Лицо, находившееся при этой выставке, сообщило мне, что вся эта «Швейцария» сработана в вологодской же губернии, под верховным руководством «постоянной выставки» и с особой гордостью указало мне деревянного резного ангела-хранителя, взятого прямо со страниц «Нивы». Я нашел там все кантоны Швейцарии и ни одного уезда вологодской губернии» (13).

В другом месте он ещё уточняет свои наблюдения по этому поводу: «Я испугался и подумал, здоров ли я и не брежу ли. Мне показалось, что я попал в какой-нибудь магазин для туристов в Люцерне или Интерлаконе». Это «лицо», юноша «глубокомысленно ответил какой-то тирадой в таком виде, что народ надо отучать от не имеющих культурного смысла каких-то вологодских кружев, являющихся пережитками, и наоборот, надо приближать его к Западной Европе. <…> Бедный юноша! Он, вероятно, не знает, как ценятся теми же иностранцами те же самые презренные вологодские кружева!» (14).

Но вот другой музей, и картина в нём иная, но всё же мало радостная. «Архангельский губернский музей не содержит в себе этих козлов. Там довольно полно представлена промысловая сторона Северного края. Много моделей рыболовных судов и сетей, большое количество бочонков всех форматов для соления рыбы; много чучел северных зверей и птиц; видно, что над этим постарались. <…> Меня, как художника, поразило нищенское количество костюмов, тканей и вышивок края, изобилующего всем этим» (15).

Основное сожаление Иван Яковлевич высказывает по поводу состояния храмов на Русском Севере. Ведь на протяжении веков именно тут сохранялись своеобразные по архитектуре деревянные культовые сооружения, по мнению архитекторов являющиеся наиболее древними по отношению к каменным храмам.

«Состояние старинных церквей самое плачевное. Находясь в руках некультурных людей, они вандальски уничтожаются или искажаются «ремонтами» до неузнаваемости. К ним делаются пристройки самого неподходящего стиля, их грубо обшивают тесом и затем окрашивают в ярко белую краску, «чтобы походило на камень», отламывают галлерейки (Редакция! Так у автора), опоясывающие многие из них, уничтожают богатые высокие крыльца, а, например, в некоторых уездах Олонецкой губернии есть милый обычай оклеивать внутри старинные церкви (из которых многие относятся к самому началу XVII в.) дешевыми дачными обоями.

Деревянный храм русского севера. 1904 г.

Иногда, после объезда известной местности архиереем, десятки старых церквей приговариваются к уничтожению, как ненужный хлам.

Верховье в Кокшенге. Тотемский уезд
Вологодской губернии.
Литография А. Ильина

<…> Самую интересную шатровую церковь из виденных мною я нашел в погосте Верховье Тотемского уезда Вологодской губернии. Там три церкви — одна каменная, новейшая, другая — испорченная ремонтом деревянная церковь XVIII в. и третья — воспроизводимая здесь, старенькая, престаренькая, заброшенная деревянная шатровая церковь, неизвестно какого времени; называется она Богородицкой.

Теперь, может быть, её уже и нет. Я видал её летом 1903 г., и тогда еще мне говорили, что ее хотят снести, а на месте ее поставить новую, точно такую же. Воображаю, что это будет за копия!

Когда я увидал эту церковь, я пришел в благоговейный трепет; я пожалел, что я не великан и не могу взять это милое архитектурное произведение и перенести куда-нибудь далеко, в сохранное место.

Остов церкви имеет форму креста; в центре его на восьмигранном срубе (восьмерике) покоится высокая чрезвычайно грациозная шатровая крыша, крытая своеобразной деревянной чешуей, изрезанной зубчиками, называемой в тех местах «лемехом». На конце каждого из выступов крестообразного остова стоит по маленькому шатерчику, с главкой, что придает всей церкви особенно оригинальный вид. На наружной стене церкви видны следы бывшей прежде крытой галереи и крыльца. Уже пятьдесят лет как в этой церкви не служат. Она покосилась на бок и вросла в землю. Заколоченная досками дверь глубоко вошла в почву и открыть её не было никакой возможности. Я пробрался туда через окно, прыгая с значительной высоты вниз. Внутри — гнилые, танцующие под ногами половицы, запустение и стаи вспугнутых галок, с гамом разлетевшихся в разные стороны.

<…> Старик псаломщик рассказывал, что прежде, ещё на его памяти, церковь стояла на столбах и на таких высоких, что под нее подъезжали на лошадях, которых привязывали к чугунным кольцам, вделанным в столбы.

Год постройки церкви неизвестен. Бумаги сгорели. Псаломщик рассказывал, что умерший диакон, занимавшийся историей этой церкви, говорил, что, по его изысканиям, церковь построена в 1439 году. Во-первых, псаломщик мог не точно передавать слова покойного диакона, да и последний мог ошибаться: больно уж древняя цифра — 1439 год. Надо, однако, заметить, что церковь очень ветха, и, тогда как многие церкви XVII века стоят и по сии дни совершенно крепкие и бодрые, Богородицкая церковь сильно отстала от них в этом отношении.

Верстах в трех, четырех от Верховья, в погосте, называемым Поча, стоит другая рубленая шатровая церковь, но относящаяся уже к XVIII в. Вообще, надо заметить, что на севере существует масса великолепных шатровых церквей, построенных в XVIII в. Как известно, еще со времен Никона, шатровая форма церкви была запрещена высшей духовной властью, но форма эта была до того излюбленной, что дожила в некоторых глухих местах даже до начала XIX в.

В Поцкой церкви великолепное крыльцо: крытая лестница по воздуху спускается с паперти и затем раздвояется на обе стороны. Форма получается необычайно богатая и красивая. <…>

Как образец шатровых церквей XVIII в., вполне сохранивших весь колорит церквей XVII в., я даю снимок с церкви Верхней Троицы на Уфтюге в Сольвычегодском уезде Вологодской губернии.

В том же уезде, недалеко от Северной Двины, верстах, кажется, в 12-ти от заштатного городка Красноборска находится массивная шатровая церковь 1642 г. в погосте Белая Слуда. Эта церковь хороша известна. Шатер ее недавно подновлен. «Лемех», сплошь покрывавший его прежде, оставлен только под самою кровлей, остальная же часть его покрыта тесом, и весь шатер окрашен в ярко зеленую краску. Главки, к громадному сожалению, обшиты жестью, но, к счастью, этим ремонт и ограничился. Восьмерик, срубленный из титанических бревен, ставших темнокоричневыми от времени, остался нетронутым. Я даю здесь снимок с детали этой церкви, охватывающий вход, крытый ход и часть сруба.

<…> Я должен отметить интересную шатровую церковь в Челмужах Олонецкой губернии Повенецкого уезда, в Почозере Пудожского уезда и в Павловском — Каргопольского той же губернии.

Челмужи — один из российских курьезов. Это государственный архаизм. На берегу Онежского озера, в медвежьем углу, стоит обыкновенная деревня, и вдруг, оказывается, что живут в ней не крестьяне, а бояре Ключаревы. Когда бояре, во время петровских реформ, перестали существовать, как бояре, то эти челмужские были, очевидно, забыты, и вот, теперь, в XX в., на северо-восточном берегу Онежского озера, мы встречаем горсть людей, которые причисляют себя к сословию, упраздненному уже двести лет тому назад. С виду они простые крестьяне.

Челмужская церковь <…> построена в 1605 году. Низ её обшит тесом, но, видимо, давно, так как он весь почернел, а верх (восьмерик) остался не обшитым. Церковь внутри оклеена дачными обоями. Кое-где обои эти от сырости отклеились и отвисли, и под ними видны толстенные бревна такого леса, какой теперь уже не растет. В несколько часов обои эти можно было-бы отодрать, и внутренняя сторона стен церкви предстала бы в своем первоначальном виде. И священник, и приход жалуются на бедность и ветхость церкви. Говорят, что у других церквей есть «благодетели», а у этой нет. «Благодетелем» же называется особый тип варвара. Обыкновенно, это местные разбогатевшие крестьяне или торговцы, очень часто «питеряки», полотерные мастера, разные мелкие подрядчики, сплавщики леса и т.п. Накопив деньгу и нахватавшись верхов питерской образованности, она начинают думать о спасении души и берут под свое высокое покровительство какую-нибудь старую церковь и ремонтируют её на самый питерский лад, и, о Боже, что получается! Старого и не узнаешь. Снаружи эта обновленная церковь походит на пригородную дачу с самыми нелепыми и невероятными украшениями, но главный разгул их вандализма проявляется внутри: все перекрашивается; стены либо белятся, либо оклеиваются обоями, поверх старых икон пишутся новые в стиле столичных богомазов; и все страшно рады: приход доволен и гордится, священник доволен и тоже гордится, духовное начальство хвалит «благодетеля» и награждает его разными печатными благодарностями, а, быть может, и медалью, а сам он, виновник торжества, чувствует, что совершил религиозный подвиг; церковь-же, искаженная и опошленная, может быть, видала Смутное время!

 

 

 

 

 

 

 

 

Очень красива, хотя и обшитая тесом, церковь во имя Происхождения Честных Древ Животворящего Креста Господня в Почозере. Она состоит из шатровой колокольни, зимней и летней церкви, причем все эти три составные части соединены переходами. я даю, кроме общего вида церкви, деталь её: шатер и главку, оставшиеся в их первоначальном виде. Это то милое покрытие глав чешуей, которое теперь усиленно изгоняется и заменяется железными листами. <…> Церковь построена в 1700 г.

В церкви в селе Павловском под г. Каргополем (Олонецк. губ.), обшитой и всячески искалеченной снаружи (интересны две кубических надстройки над крышей), хороши массивные столбы внутри её. Но варвары обмазали их белой известкой, равно как и стены. И все же и сквозь известку, сквозь все проявления их дикого неуважения к старине, чувствуется то обаяние её, которое навевает мысли о наивных берендеях, о тридевятом царстве.

Ведь знает же духовное начальство, когда оно совершает свои помпезные объезды, значение этих милых старых ветеранов; прекрасно знает, и, точно на зло кому-то, дает свои приказы о том, чтобы все это сносилось и сносилось. Бывают исключения. Мне говорили, что есть места, где берегут эти памятники; но, к сожалению, больше мест, где не берегут, и курьезно то, что эти противники всего нового в жизни являются злейшими врагами того, что уцелело лучшего от старого времени. Они, по странному стечению обстоятельств, являются в данном отношении как бы единомышленниками тех прогрессивных провинциальных людей, абсолютно чуждых чувства малейшей художественности, которые, стремясь вперед, готовы сжечь и вырвать с корнем все то, что напомнило бы им о прошлом.

Полно! Кому мешает старая покосившаяся деревянная церквушка? Она безмолвна; своим звоном она не будет призывать к минувшему времени; колокола и те с неё сняты.

Как образец симпатичнейших шатровых колоколен, я даю небольшую, заброшенную колокольню в Циозере, Сольвычегодского уезда Вологодской губернии. Она доживает свои последние дни: покосилась и дрожит от ветра. Колокола с неё сняты.

Шатровые церкви, считавшиеся среди народа в прежнее время самыми красивыми, не были самыми простыми церквами. Шатровая церковь была более изысканна, чем, например, простая двускатная церковь, тип самых бедных и простых церквей, но бывших, по своему происхождению, и самыми древними.

Церквей последнего типа еще довольно много. Они состояли, обыкновенно, из нескольких, примыкающих друг к другу прямоугольных срубов, как-то: паперть, трапезная, место для молящихся и алтарь. Этот последний был, обыкновенно, не прямоугольной, а многоугольной формы.

Внутри эти церкви дают особенно много стародавнего настроения. Я даю снимок с внутреннего вида подобной церкви в Заячеричье, в Кокшенге Тотемского уезда Вологодской губернии. Снимок сделан мною из трапезной. Трапезная уставлена по стенам скамьями. В ней всегда есть стол. Назначение этой трапезной была характера странноприимного: сюда заблаговременно стекались богомольцы из дальних поселков; тут они располагались на ночь и совершали, в буквальном смысле, свою трапезу.

У многих двускатных церквей ребро крыши очень острое и поднято очень высоко. Чувствуется близость скандинавов. По моему, эти церкви не менее красивы, чем шатровые, и в них как-то особенно явственно подчеркивается север.

В Усть-Паденьге Шенкурского уезда Архангельской губернии есть церковь, перенесенная сюда из другого места. Её разобрали и собрали снова на том месте, где она стоит сейчас. Мне говорили, что её поставили в прежнем виде. Вероятно, перемены есть, но, в общем церковь эта дает очень приятное впечатление, и общий её характер остался.

Церковь в Соденьге Вельского уезда Вологодской губернии построена в конце XVIII в. Это — одна из излюбленных форм самобытного XVIII века: на высоком четырехгранном срубе стоят друг на друге небольшие всё уменьшающиеся восьмерики, заканчивающиеся главкой.

Но нигде мне не приходилось видеть такого размаха строительной фантазии, как в Кижах Олонецкой губернии Петрозаводского уезда. Ещё издалека, подплывая к этой церкви с Онежского озера, различаешь нечто необычайное по своим архитектурным формам; и когда, подплыв ближе, видишь всю эту пирамиду нагроможденных одна на другую глав, то невольно начинает казаться, что тут, и на самом деле, преддверие какого-то тридесятого государства.

Кижи — погост на самом берегу Онежского озера. Деревни вблизи нет. Только — церкви и домики причта. Церквей две: одна — двадцатидвухглавая, построенная не то в самом конце XVII в., не то в самом начале XVIII-го, а другая, тоже очень интересная, девятиглавая — при Екатерине Второй. Хотя обе церкви всячески подновлены, но более поздняя сохранила ещё чешую на своих главах. К сожалению, у старшей все купола обиты железом и окрашены в яркий светло-зеленый цвет, а сама она кажется белее снега. Ремонт этот, говорят, совершился совершенно ещё недавно.

В сумерки-же, особенно, в поздние, силуэты этих церквей на фоне летней негаснущей северной зари дают чарующее зрелище. Что за зодчий был, который строил такие церкви!

Такой-же архитектуры церковь, того же мастера, находится недалеко от города Вытегры.

<…> Основной принцип русского старинного деревянного зодчества тот, что в нем деталь никогда не загромождает общего. На первом месте — общая форма. Если строение вычурно, то прежде всего оно вычурно по своему общему абрису, как например, церковь в Кижах. Украшение только слегка, кое-где, как милая виньетка в конце текста, подчеркивает всю общую прелесть строения. Украшений, не имеющих практического строительного значения, нет. Благодаря этому какая-нибудь шатровая церковь обладает классическою строгостью в смысле соотношения общего с его деталями. Её строитель чувствовал (не отдавая себе отчета), что можно без боязни возвести сплошную большую по площади бревенчатую стену и только кое-где украшал её окошком, опоясывал внизу галлерейкой с точеными балясинами, приделывал богатое по форме крыльцо; он чувствовал, что бедноты впечатления не будет, что избыток ненужных нагромождений фальшив и неприятен; у него было то гармоничное чувство меры, которое сказывается в каждом настоящем серьезном стиле.

<…> Про избу можно, в общем, сказать то же, что и про деревянную церковь, потому что и та, и другая имеет того-же автора: народ. Одно только, что изб, «ровесниц» старинным церквам, не существует. Церковь, как достояние общественное, несмотря на переделки, все-же пользуется некоторой долей неприкосновенности, тогда как изба, будучи постройкой частной, могла перекраиваться каждым её хозяином. Наконец, как помещение жилое, изба очень скоро снашивается, и одна старая церковь видала целую вереницу сменившихся поколений изб.

Мне, во время моих странствий, не приходилось видеть очень уже старинных изб. Иногда можно встретить, хотя и редко, избу начала XIX в.; такие избы стоят покосившиеся и, вообще, в самом плачевном виде.

Если взять среднюю северную деревню, то в ней половина изб совершенно новых, а старыми можно назвать те, которые были построены в промежуток от шестидесятых до восьмидесятых годов XIX в. Но и эти относительно старые избы носят все прелести инстинктивной народной постройки: занятные наличники, разнообразные крыльца, иногда, украшения на крыше и т. п.

Вообще, изба интимнее церкви. Она, не изменяя закону соотношения общего с деталями, обладает, тем не менее, бо́льшим количеством этих последних и тем вознаграждается за свою более простую общую форму. Можно смело сказать, что, например, наличник окна старой избы затейливее наличника старой церкви.

Северные избы очень богаты. Высокие, наполовину двухэтажные, они кажутся теремами, если сравнить их с лачугами средней полосы России».

Внимательный глаз Билибина-исследователя подмечал всё интересное, что встречалось ему в этих поездках. Помимо изменений в пристрастиях народных северных «строителей и архитекторов», Иван Яковлевич констатировал, что местное население «народных костюмов больше не носят, т.е. тех костюмов, которые наиболее интересны для художника, т.е. праздничных. Есть немногие глухие места, где надевают ещё изредка, в известные случаи (свадьба, Петров день, Святая неделя), старинные кокошники, долгие сарафаны и душегрейки, но чаще всего вещи эти лежат в сундуках у старух, измочаливаются до нитки на святках деревенскими девушками, одевающими их как курьез, или же скупаются».

Шмуцтитул к статье И.Я. Билибина «Народное творчество Русского Севера». Журнал «Мир искусства». № 11. 1904 год

Заметил он и изменения в народном творчестве вышивания. «Народный узор был ещё в полном ходу лет тридцать, сорок тому назад. Пожилые бабы помнят, как они вышивали девицами все то, что теперь уже почти окончательно вымерло. Молодому поколению, идеал которого город и, главным образом, мелкообывательские роскоши, это старое рукоделье, безусловно, не нравится. Когда начинаешь говорить бабам, что эти заброшенные вещи очень красивы, они относятся либо с недоверием, либо прямо смеются, думая, что имеют дело с каким-то чудаком. Но мне приходилось встречать старух, не матерей, а бабушек, которые, когда я начинал с ними разговоры о их старых узорах, сперва не понимали, что от них требуется, а после, поняв, что разговором руководит один только интерес, увлекались и начинали с любовью рассказывать, как эти «досельные» узоры переходили от матери к дочери, что вот этот узор назывался так-то, а тот — так-то, что та деревня вышивала на своих рукавах узоры такого-то образца, другая — другого, а третья — третьего; что теперь уже так не сработать, потому что времена не те; теперь все бы поскорее да помоднее… и много еще о чем ворчали эти бабушки, вспоминая свои юные дни». Подытоживая увиденно, Билибин заключает: «Необходима возможно широкая пропаганда народного узора во всех художественных органах (которых, кстати сказать, у нас поразительно мало), как дорогих, так и дешевых, чтобы и глухая провинция с удивлением увидала, что все брошенное старое, оказывается не смешно, а прекрасно, и что новые ещё невиданные мотивы, суть дети тех же брошенных старых, дети, ушедшие еще далее вперед, чем их родители, но все же несомненные дети. Сердечно жаль тех кустарей, которые, иногда смутно чуя нарождающуюся потребность в вещах русского стиля, очевидно, работают с завязанными глазами, без серьезного художественного руководства, пользуясь какими-то случайными и крайне скудными сырыми материалами, а подчас, подражая другому предмету, сработанному в «русском стиле»» (16).

Многие положения этих статей созвучны с мнениями других исследователей, например, художника Н.А. Шабунина (17), которые также пришли к выводу, что веками сложившаяся материальная и духовная культура, быт, обычаи и народное творчество русского населения на этой территории Российской империи безвозвратно теряют свою самобытность.

И.Я. Билибин привёз из своих северных поездок сотни фотографий церквей, часовен, изб и иных строений, предметов быта и изделий народных умельцев Русского Севера. Обладая отменным вкусом, он выбирал особые ракурсы для фотографирования, чтобы специально подчеркнуть особенность и уникальность того или иного объекта. По этой причине его, бесспорно, интереснейшие снимки были использованы для иллюстраций текстов ряда книг дореволюционного времени. Иван Яковлевич сам передал авторам таких известнейших научных трудов о русской архитектуре, как, например, книги «Мотивы деревянной архитектуры» (под редакцией В.С. Карповича, Спб., 1903) и «История русского искусства. Том 1. Архитектура» (Грабарь И.Э. М., 1910). Произведения Билибина были использована и для печатания открыток. Часть фотографий Билибина были изданы как почтовые открытки, а другие стали сюжетами для эскизов, выполненных специально для почтовых открыток, которые появились в период до 1915 года.

Непреходяща роль Ивана Яковлевича в становлении отечественной книжной графики, он активно сотрудничал с дореволюционными журналами. В двенадцатом номере журнала «Мир искусства» за 1899 год появилась первая заставка молодого, ещё мало кому известного художника Билибина. С тех пор он постоянно сотрудничал в журнале. Билибин стал в «Мире искусства» «специалистом» по Древней Руси. Сотрудничая в качестве художника в журналах того времени, он создавал настоящие шедевры полиграфии на северные темы, чем немало способствовал росту этой отрасли и внедрению её в массовую культуру. Издания «Народная читальня», «Золотое руно», «Художественные сокровища России», «Шиповник» и «Московского Книгоиздательства». и другие не обходились без изящных и содержательных виньеток, заставок, обложек и плакатов Билибина. Заставки, концовки, обложки и другие работы. Навеянные его путешествиями по Русскому Северу мотивы использованы и при оформлении сказок.

И.Я. Билибин активно продвигал свои идеи изучения и охраны памятников русского народного деревянного зодчества. Так, в 1911 году он выступил с докладом «Русское деревянное северное зодчество» на Всероссийском съезде художников (18), после которого началась бурная дискуссия о роли «Мира искусства» и самого Билибина в истории изучения искусства Древней Руси.

About Alexandra

Александра Горяшко, писатель, историк науки. В течение последних 35 лет – внештатный сотрудник Кандалакшского заповедника. 2008-2013 – администратор сайта заповедника. Администратор, автор и редактор сайта "Искусства и ремесла Кольского Севера". Личный сайт: www.alexandra-goryashko.net, почта: alexandragor4@yandex.ru

Leave a Reply

Your email address will not be published.

Are you human or bot? * Time limit is exhausted. Please reload CAPTCHA.